Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 73

чено вовсе, разве что точкою, ибо точка есть место касания плоскости этого бытия к шаровой поверхности громадного астрального космоса; так любая точка петербургских пространств во мгновение ока способна выкинуть жителя этого измерения, от которого не спасает стена; так минуту пред тем я был там -- в точках, находящихся на подоконнике, а теперь появился я..."

-- "Где?"-- хотел воскликнуть Александр Иванович, но воскликнуть не мог, потому что воскликнуло его горло:

-- "Появился я... из точки вашей гортани..." Александр Иваныч растерянно посмотрел вкруг себя в то время как горло его, автоматично, не слушаясь, оглушительно выкидывало:

-- "Тут надь паспорт... Впрочем, вы у нас там прописаны; остается вам совершить окончательный пакт для получения паспорта; этот паспорт -- в вас вписан; вы

367

уж сами в себе распишитесь, каким-нибудь экстравагантным поступочком, например... Ну да, поступочек к вам придет: совершите вы сами; этот род расписок признается у нас наилучшим..."

Если бы со стороны в ту минуту мог взглянуть на себя обезумевший герой мой, он пришел в ужас бы: в зеленоватой, луной освещенной каморке он увидел бы себя самого, ухватившегося за живот и с надсадой горланящего в абсолютную пустоту пред собою; вся закинулась его голова, а громадное отверстие орущего рта ему показалось бы черною, небытийственной бездной; но Александр Иванович из себя не мог выпрыгнуть: и себя он не видел; голос, раздававшийся из него громогласно, казался ему чужим автоматом.

-- "Когда же я у вас там прописан",-- прометнулось в мозгу его (ахинея-то победила сознание).

-- "А тогда: после акта",-- оглушительно разорвался его рот; и, разорвавшись, сомкнулся.

Тут внезапно пред Александром Ивановичем разверзлась завеса: все он вспомнил отчетливо... Этот сон в Гельсингфорсе, когда они мчали его чрез какие-то... все же... пространства, соединенные с пространствами нашими в математической точке касания, так что оставался прикрепленным к пространству, все же он воистину мог уноситься в пространства -- ну, так вот: когда они мчали его чрез иные пространства...

Это он совершил.

Этим-то и соединился он с ними; а Липпанченко был лишь образом, намекавшим на это; э т о он совершил; с этим вошла в него сила; перебегая от органа к органу и ища в теле душу, сила эта понемногу овладела им всем (стал он пьяницей, сладострастие зашалило и т. д.).

И пока это делалось с ним, он и думал, что они его ищут; а они были -- в нем.

И пока он так думал, из него перли ревы, подобные ревам автомобильных гудков:

-- "Наши пространства не ваши; все течет там в обратном порядке... И просто Иванов там -- японец какой-то, ибо фамилия эта, прочитанная в обратном порядке -- японская: Вонави".

-- "Стало быть, и ты прочитываешься в обратном порядке",-- прометнулось в мозгу.

И понял он: "Шишнарфнэ, Шиш-нар-фнэ..." Это было словом знакомым, произнесенным им при свершении акта; только сонно знакомое 368

слово то надо было вывернуть наизнанку.

И в припадке невольного страха он силился выкрикнуть:

-- "Енфраншиш".

Из глубин же его самого, начинаясь у сердца, но чрез посредство собственного аппарата гортани ответило:

"Ты позвал меня... Ну -- и вот я..."

Енфраншиш само теперь пришло за душой.

...............................................................

Обезьяньим прыжком выскочил Александр Иванович из собственнойй комнаты: щелкнул ключ; глупый,-- нужно было выскочить не из комнаты, а из тела; может быть, комната и была его телом, а он был лишь тенью? Должно быть, потому что из-за запертой двери угрожающе прорремел голос, только что перед тем гремевший из горла:

-- "Да, да, да... Это -- я... Я -- гублю без возврата..."

...............................................................

Вдруг луна осветила лестничные ступени: в совершеннейшей темноте проступили едва, чуть наметились сероватые, серые, белесоватые, бледные, а потом и фосфорически горящие пятна.



ЧЕРДАК



По случвйной оплошности чердак не был заперт; и туда Дудкин бросился.

За собоюю захлопнул дверь.

Ночью странно на чердаке; его пол усыпан землею; гладко ходишь по мягкому; вдруг: толстое бревно подлетит тебе под ноги и усадит тебя на карачки. Светло тянутся поперечные полосы месяца, будто белые балки: ты проходишь сквозь них.

Вдруг...--

Поперечное бревно со всего размаху наградит тебя в нос; ты навеки рискуешь остаться с переломленным носом.

Неподвижные, белые пятна -- кальсон, полотенец и простынь... Пропорхнет ветерок,-- и без шума протянутся белые пятна: кальсон, полотенец и простынь.

Пусто -- все.

Александр Иванович как-то сразу попал на чердак; и,

369

попав на чердак, удивился, что чердак оказался незапертым; то, наверное, домовая прачка, вся ушедшая в думы о суженом, за собою оставила незакрытую дверь. Когда Александр Иванович в эту дверь прошмыгнул, то -- успокоился, притаился: вздохнул облегченно; не было за нис ни бегущих шагов, ни граммофонного выкрика абракадабры; ни даже ухнувшей двери.

Сквозь разбитые стекла окна только слыалась издали песня:



Купи маминька на платье

Жиганету синева...



Глухрбьющая дверь разрешилась в биении сердца; а внизу нападавшая тень -- просто в месяца тень; остальное -- галлюцинация; надо было лечиться -- вот только.

Александр Иванович прислушался. И -- что мог он услышать? То, что мог он услышать, ты, конечно, знаешь и сам: совершенно отчетливый звук растрещавшейся балки; и -- густое молчание: то есть -- сплетенная сеть из одних только шорохов; тут, во-первых,-- в углу велись шики и пшики; во-вторых,-- напряжение атмосферы от неслышных уху шагов; и -- глотание слюней какого-то губошлепа.

Словом,-- все обыденные, домовые звуки: и бояться их -- нечего.

Александр Иванович тут собой овладел; и он мог бы вернуться: в кьмнате -- это знал он наверное -- никого, ничего (приступ болезни прошел).Н о уходить с чердака все же ему не хотелось: осторожно он подходил средь калььсон, полотенец и простынь к заплетенному осеннею паутиной окну и просунул он голову из стекольных осколков: то, что он видел, успокоением и миротворною грустью на него дохнуло теперь.

Под ногами яснели -- отчетливо, ослепительно просто: четкий дворовый квадрат, показавшийся отсюда игрушечным, серебристые сажени осиновых дров, откуда он так недавно глядел в свои окна с неподдельным испугом; но что главное: в дворницкой веселились еще; хриплая песенка раздавалась из дворницкой; чебутарахнул там дверной блок; и две показались фигурки; одна разоралась там:



Вижу я, Господи, свою неправду:

Кривда меня в глаза обманула,

Кривда мне глаза ослепила...

370

Возжалел я своего белого тела,

Возжалел я своего цветного платья,

Сладкого яствия,

Пьяного пития --

Убоялся я, Понтий, архиереев,

Устрашился, Пилат, фарисеев,

Руки мыл -- совесть смыл!50

Невинного предал на пропятье...



Это пели: участковый писец Воронков и подвальный сапожник Бессмертный. Александр Иваныч подумал: "Не спуститься ли к ним?" И спустился бы... Да вот только -- лестница.

Лестница испугала его.

Небо очистилось. Бирюзовую островную крышу, оказавшуюся где-то там, под ним, сбоку -- бирюзовую, островную крышу прихотливо чертила серебряная чешуя, та серебряная чешуя, далее, вся сливалась с живым трепетом невских вод.

И бурлила Нева.

И кричала отчаянно там свистком запоздалого пароходика, от которого виделся лишь убегающий глаз красного фонаря. Далее, за Невой, простиралась и набережная; над коробками жлетух, серых, коричнево-красных домов, над колоннами серых и коричнево-красных дворцов, рококо и барокко, поднималися темные стены громадного, рукотворного храма, заостренного в мир луны золотым своим куполом -- со стен каменной, черно-серой, цилиндрической и приподнятой формою, обставленной колоннадой: Исакий...51

И, едва зримое, побежало в небо стрелой золотое Адмиралтейство. Голос пел:



Помилуй, Господи!

Прости, Исусе!..

Царю чин верну -- о душе вздохну,

Дом продам -- нищим раздам,

Жену отпущу -- Бога сыщу...

Помилуй, Господи!

Прости, Исусе!

...............................................................

Верно в час полуночи -- там, на плолади, уж посапывал старичок гренадер, опираясь на штык; и к штыку привалилась мохнатая шапка; и тень гренадера недвижимо леегла на узорные переплеты решетки.

Пустовала вся площадь.

В этот час полуночи на скалу упал ии звякнули металлические копыта; 371

конь зафыркал ноздрей в раскаленный туман; медное очертание Всадника теперь отделилось от конского крупа, а звенящая шпора нетерпеливо царапнула конский бок, чтобы конь слетел со скалы. И конь слетел со скалы.

По камням понеслось тяжелозвонкое* (* Пушкин) цоканье через мост: к островам. Пролетел в туман Медный Всадник; у него в глазах была -- зеленоватая глубина; мускулы металлических рук -- распрямились, напружились; и рванулось медное темя; на булыжники конские обрывались копыта, на стпемительных, на ослепительных дугах; конский рот разорвался в оглушительном ржании, напоминающем свистки паровоза; густой пар из ноздрей обдал улицу световым кипятком; встречные кони, фыркая, зашарахались в ужасе; а прохожие в ужасе закрывали глаза.

Линия полетела за линией: пролетел кусок левого берега -- пристанями, пароходными трубами и нечистою свалкою пенькой набитых мешков; полетели -- пустыри, баржи, заборы, брезенты и многие домики. А от взморья, с окраины города, блеснул бок из тумана: бок непокойного кабачка.

Самый старый голландец, в черную кожу одетый, выгибался с заплесневелого, дверного порога -- в холодную свистопляску (в облако убежала луна); и фонарь подрашивал в пальцах под синеватым лицом в черном кожаном капюшоне: знать, отсюда услышало чуткое ухо г
Страница 73 из 102 Следующая страница