Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 76

Но лицо это, перемогая себя, пробубукало жалобно:

-- "Вам пилу?"

А пытливо сверлящие глазки говорили свирепо:

"Э, э, э!.. Белогорячечный: вот так штука..."

Это только казалось.

-- "Нет, знаете ли, пилу -- этг мне неудобно, пилою... Мне бы, знаете, финский, отточенный ножик".

Но особа грубо отрезала:

-- "Извините: ножей финских нет".

Как будто бы сверлящие глазки говорили решительно:

382

-- "Дать вам ножик, так вы еще... натворите делов..."

Приподнять бы им веки, стали бы пытливо сверлящие глащки просто так себе глазками; все же сходство какое-то поразило Александра Ивановича: представьте -- с Диппанченко сходство. Тут фигура почему-то повернулась спиной; и окинула она посетителя таким взором, от которого повалился бы бык.

-- "Ну, все равно: ножницы..."

Сам же подумал при этом: почему эта ярость, это сходство с Липпанченко? Тут же сам себя успокоил: какое там в сущности сходство!

Липпанченко -- бритый, а у этого толстяка кврчавая борода.

Но при мысли о некой особе Александру Иванычу теперь вспомнилось: все-все-все -- все-все-все! Вспомнилось с совешенной отчетливостью, почему осенила мысоь его прибежать в магазинчик подобных изделий. То, что намеревался он сделать, было в сущности просто: чирк -- и все тут.

Он так и затрясся над ножницами:

-- "Не завертывайте -- нет, нет... Я живу тут поблизости... Мне и так: донесу я и так..."

Так сказав, он засунул в карман миниатюрные ножницы, которыми, наверное, франтик по утрам стрижет ногти, и -- бросился.

Удивленно, испуганно, подозрительно ему вслед глядела квадратная, узколобая голова (из-за блещущего прилавка) с выдававшейся лобной костью; эта лобная кость выдавалась наружу в одном крепком упорстве -- понять происшедшее: понять, что бы ни было, понять какою угодно ценою; понять, или... разлететься на части.

И лобная кость понять не могла; лоб был жалобен: узенький, в поперечных морщинах; казалось, он плачет.

...............................................................

Конец шестой главы

383



ГЛАВА СЕДЬМАЯ,

или: происшествия серенького денька

все еще продолжаются



Устал я, друг, устал: покоя серддце просит.

Летят за дгями дни...

А. Пушкин1



БЕЗМЕРНОСТИ



Мы оставили Николая Аполлоновича в тот момент, когда Александр Иванович Дудкин, удивляясь потоку болтливости, вдруг забившему из уст Аблеухова, пожал ему руку и проворно шмыгнул в черныы ток котелков, а Николай Аполлонович чувствовал, что он вновь расширяется.

Мы оставили Николая Аполлоновича в тот момент, когда тяжелое стечение обстоятельств неожиданно разрешилось в благополучие.

До этого мига громоздились тут какие-то массивы из бредов и чудовищных мороков; прогромоздились грозящие Гауризанкары событий2 и обрушились -- в двадцать четыре часа: ожидание в Летнем саду и тревожное карканье галок; облечение в красный шелк; бал,-- то есть: пролетающие по залам испугом, пролетающие арлекинадою -- полосатые, бубенчатые, арлекины, пламенноногие шутики, желтогорбый Пьеро и мертвецки бледный паяц, пугающий барышень; голубая какая-то маска, танцевавшая с реверансами, подавшая с реверансом записочку; и -- позорное бегство из зала чуть не к отхожему месту -- у подворотни, где его изловил паршивенький господин; наконец -- Пепп Пеппович Пепп, то есть: сардинница ужасного содержания, которая... все еще... тикала.

Сардинница ужасного содержания, способного превратить все вокруг в сплошную, кровавую слякоть.

Мы оставили Николая Аполлоновича у магазинной витрины; но мы его бросили; меж сенаторским сыном и нами закапали частые капельки; набежала сеточка накрапывающего дождя; в сеточке этой все обычные тяжести,

384

выступы и уступы, кариатиды, подъезды, карнизы кирпичных балконов потеряли отчетливость очертаний, мутнея медлительно и едва-едва выделяясь.

Распускали зонты.

Николай Аполлонович стоял у витрины и думал, что имени тяжелому безобразию -- нет: безобразию, которое длится сутки, то есть двадцать четыре часа, или -- восемьдесят тысяч шестьсот стрекотавших в кармане секундочек: восемьдесят тысяч мгновений, то есть столько же точек во времени; но едва мгновение наступало и на него наступали,-- секунда, мгновение, точка,-- как-то прытко раскинувшись по кругам, превращалось медлительно в космический, разбухающий шар; шар этот лопался; пята ускользала в мировые пустоты: странник по времени рушисля, неизвестно куда и во что, низвергался, может быть, в мировое пространство, до... нового мига; так тянулись круглые сутки, восемьдесят тысяч стрекотавших в кармане секундочек, каждая -- разрывалась: пятв скользила в безмерности.

Да, имени тяжелому безобразию -- нет!

Лучше было не думать. И -- думалось где-то; может быть,-- в разбухающем сердце колотились кмкие-то думы, никогда не встававшие в мозге и все же встававшие в сердце; сердце думало; чувствовал-- мог.

Сам собою вставал остроумнейий, в мелочах проработанный план; и -- сравнительно -- план безопасный, но... подлый: да... подлый!

Кто его только продумал? Мог ли, мог ли до этого плана додуматься Николай Аполлонович?

Дело вот в чем: --

все последние эти часы сами собою перед глазами маячили иглистые кусочки из мыслей, переливавшиеся все какими-то пламенно-цветными вспышками и звездистыми искрами, как веселые канители рождественской елки: безостановочно падали в одно сознанием освещенное место -- из темноты в темноту; то кривилась фигурка шута, а то проносился галопом лимонно-желтый Петрушка -- из темноты в темноту -- по сознанием освеченному месту; сознание же светило бесстрастно всем роящимся образам; а когда они впаялись друг в друга, то создание начертало на них потрясающий, нечеловеческий смысл; тогда Николай Аполлонович чуть не плюнул от отвращения:

-- "Идейное дело?"

385

-- "Никакого идейного дела и не было..."

-- "Есть подлый страх и подлое животное чувство: спасти свою шкуру..."

-- "Да, да, да..."

-- "Я -- отъявленный негодяй..."

Но мы виюели прежде, что к точно такому же убеждению приходил постепенно и его почтенный папаша.

...............................................................

Неужели же все это (что мы увидим впоследствии) протекало сознательно в воле, в прытко бившемся сердце и в воспаленном мозгу? Нет, нет, нет!

А какие-то все же тут были рои себя мысливших мыслей; мыслил мысли не он, но... себя мысли мыслили... Кто был автор мыслей? Все утро он не мог на это ответить, но...-- мыслилось, рисовалось, вставало; прыгало в колотившемся сердцее и сверлило в мозгу; возникало оно над сардинницей -- там именно: вероятно, все это переползло из сардинницы, когда он очнулся от теперь забытого сна и увидел, что покоится на сардиннице головой -- переползло из сардинницы; тогда-то он и припрятал сардинницу -- он не помнит куда, но... кажется... в столик; тогда-то он заблаговременно выскочил из проклятого дома, пка там все спали; и крутился по улицам он, перебегая от кофейни к кофейне.

Мыслила не голова, а... сардинница.

Но на улицах это все еще продолжало вставать, формируя, рисуя, вычерчивая; если мыслила его голова, то его голова -- и она!-- превратилася тоже в сардинницу ужасного содержания, которая... все еще... тикала, или мыслями правил не он, а громозвучный проспект (на проспекте все личные мысли превращаются в безличное мевиво); но если и мыслило месиво, месиву проливаться чрез уши не препятствовал он.

Потому-то и мыслились мысли.

Что-то серое, мягкое болезненно копошилось под головными костями: мягкое и, главное,-- серое, как... проспект, как плита тротуара, как от взморья безостановочно перший туманистый войлок.

Наконец,-- продуманный, готовый во всех отношениях план (о котортм мы скажем впоследствии) появился и в поле сознания -- в самый неподходящий момент, когда Николай Аполлонович, Бог весть почему забежавший в переднюю университета (где церковь)3, прилонился небреюно к 386

однй из четырех массивных колонн, беседуя с захожим доцентом, который к нему наклонился и, обрызгивая слюной, торопливо спешил передать ему содержание немецкой статьи, где...-- да: в душп его неожиданно лопнуло что-то (так лопается водородом надутая кукла на дряблые куски целлулоида, из которого фабрикуют баллоны): он,-- вздрогнув, откинувшмсь, вырвавшись -- побежал, сам не зная куда, потому что -- именно: в эьо время открылось: --

-- автор плана-то -- он...

Он -- отъявленный негодяй!..

Вот когда это понял он, то бросился на Васильевский Остров, к восемнадцатой линии; вез его захудалый извозчик; и из пролетки, прямо в спину извозчику, раздавался прерывистый, негодующий шепот:

-- "А?.. Скажите пожалуйста?.. Притворщик... обманщик... убийца... Просто --с пасти свою шкуру..."

Негодовал, вероятно, он громко, потому что извозчик на него повернулся с досадою.

-- "Ась?"

-- "Нет-с... Ничего..."

Извозчик же думал:

-- "Барин, право, чудной..."

Николай Аполлонович, как и Апбллон Аполлонович, сам с собой разговаривал.

Ветры вторили:

-- "Отцеубийца!.."

-- "Обманщик!.."

Сам не свой, выскочил Николай Аполлонович из пролетки; пересекая и асфальтовый дворик, и сажени осиновых дров, влетел в черную лестницу, чтобы броситься по ступеням и -- неизвестно зачем; вероятно, просто из любопытства: заглянуть в глаза виновнику происшествия, притащившему узелок, потому что "отказ", который придумал он, был -- конечно -- предлогом: можно было "отказ" не бросать им в лицо (и тем выиграть время).

Тут-то столкнулся с Александром Ивановичем: остальное мы видели.

...............................................................

Имени тяжелому безобразию -- нет!

Да-- но сердце его, разогретое всем, бывшим с ним, стало медленно плавиться: ледяной сердечный комок -- стал-таки сердцем; прежде биллось о
Страница 76 из 102 Следующая страница