Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 77

но неосмысленно;

387

теперь оно билось со смыслом; и бились в нем чувства; эти чувства нечаянно дрогнули; сотрясения эти теперь -- потрясли, перевернули всю душу.

Та громадина дома только что громоздилась над улицей грудами кирпичных балконов; перебежав мостовую, он мог бы рукою нащупать ее каменный бок; но как стал накрапывать дождик, то в тумане заплавал ее каменный бок.

Как и все теперь плавало.

Стал накрапывать дождик,-- и громадина сцепленных камней вот уже расцепилась; вот уже она поднимает -- из-под дождика в дождик -- кружева легких контуров и едва-едва обозначенных линий -- просто какое-то рококо: рококо уходит в ничто.

Мокрый блеск заяснел на витринах, на окнах, на трубах: первая струечка хлынула из водосточной трубы; из другой водосточной трубы закапали частые капли; бледные тротуары изошли мелким крапом; побурела медлительно сухая их мертвизна; фыркнула грязью мимо летящая шина. И пошло, и пошло...

В дымновеющей мокроте, накрытый зонтами прохожих, пропадал Николай Аполлонович: плавали в дымах проспекты; казалось,, что громадины зданий повыдавились из пространства в какое-то иное пространство; смутно их оттуда маячили узоры из перепутанных -- кариатид, шпицев, стен. Голова его закружилась; он прислонился к витрине; что-то в нем лопнуло, разлетелось; и -- встал кусок детства.

...............................................................

У старушки, у Ноккерт4,-- у гувернантки -- на дрожащих коленях, он видит, покоится его голова; старушка читает под лампой:



eWr reitet so spt durch Nacht und Wind?

Es ist der Vater mit seinem Kind...5



Вдруг,-- за окнами кинулись буревые порывы; и бунтует там мгла, и бунтует там шум: совершается там, наверно, за младенцем погоня; на стене подрагивает гувернанткина тень.

И опять...--

Аполлон Аполлонович -- маленький, седенький, старенький -- Коленьку обучает французскому контредансу; выступает он плавно и, отсчитывая шажки, выбивает ладонями такт: прогуливается -- направо,

388

налево; прогуливается -- и вперед и назад; вместо музыки он отрезывает -- скороговоркою, громко:



Кто скачет, кто мчится под хладною мглой:

Ездок запоздалый, с ним сын молодой...6



И потом поднимает на Коленьку безволосые брови:

-- "Какоча же, гм-гм, мой голубчик, первая фигура кадрили?"

Все остальное было хладною мглой, потому что погоня настигла: сына вырвали у отца:



В руках его мертвый младенец лежал...7



Вся протекшая жизнь оказалась игрою тумана после этого мига. Кусок детства закрылся.

...............................................................

Мокрый блеск яснел на витринах, на окнах, на трубах; прядала струечка из водосточной трубы; глянцеве-ла бурая мокрота тротуара; грязью фыркала шина. В дымно-веющей мокроте, накрытый зонтами прохожих, пропадал Николай Аполлонович; казалося, что громадины зданий повыдавились из пространства в пространство; замаячили их оттуда узоры из перепутанных линий -- кариатид, шпицев, стен.



ЖУРАВЛИ



Николаю Аполлоновичу захотелось на родину, в детскую, потому что он понял: он -- малый ребенок.

Надо было все, все -- отрясти, позабыть, надо было -- всему, всему -- опять научиться, как учатся в детстве; старая, позабытая родина -- он теперь ее слышит. И -- уже: надо всем раздался вдруг голос сирого и все же милого детства, голос давно не звучавший ;зазвучавший -- теперь.

Того голоса звук?

Как невнятно над городом курлыканье журавлей, он так же невнятен; высоко летящие журавли -- в грохоте городском горожане не слышат их; а они летят, пролетают над городом,-- журавли!.. Где-нибудь, положим, На Невском Проспекте, в трепете мимо летящих пролеток и в гвалте газетчиков, где надо всем поднимается

389

разве что горло автомобиля,-- среди металлических этих горл, в час предвечерний, весенний, на панели, как вкопанный, встанет обитатель полей, в город попавший случайно; остановится,-- кудластую, бородатую голову набок он склонит и тебя остановит.

-- "Тсс!.."

-- "Что такое?"

А он, обитатель полей, в город попавший случайно, на твое изумление бородатою, кудластою головой потрясет и хитро-хитро усмехнется:

-- "А разве не слышите?"

-- "?.."

"Послушайте..."

"Что? Да что же?.."

Он же вздохнет:

-- "Там... кричат... журавли".

Ты тоже слушаешь.

Сперва ничего не услышишь; и потой, "УгКуда-то сверху, в пространствах услышишь ты: звук родимый, забытый -- звук странный...8

Там кричат журавли.

Оба вы поднимаете головы. Поднимает голову третий, птый, десятый.

Мировые пространства сперва ослепляют всех вас; ничего, кроме воздуха... И -- нет: есть, кроме воздуха..., потому что среди всего голубого такого там явственно проступает -- все же знакомое что-то: на север... летят... журавли!

Вокруг -- целое кольцо любопытны; у всех подняты головы, и тротуар -- запружен; городовой пробирается; и -- нет: не сдержал любопытства; остановился, голову запрокинул; он -- смотрит.

И ропот:

-- "Журавли!.."

-- "Опять возвращаются..."

-- "Милые..."

Над проклятыми петербургскими крышами, над торцовою мостовой, над толпой -- предвесенний тот образ, тот голос знакомый!

...............................................................

И так -- голос детства!

Он бывает не слышен; и он -- есть; курлыканье журавлей над петнрбургскими крышами -- нет-нет -- и раздастся же! Так голос детства.

390

Что-то такое расслышал теперь и Николай Аполлонович.

Будто кто-то печальный, кого Николаи Аполлонович еще ни разу не видывал, вкруг души его очертил благой проницающий круг и вступил в его душу; стал душу пронизывать светлый свет его глаз. Николай Аполлонович вздрогнул; раздалось что-то, бывшее в душе его сжатым; в необъятность теперь оно уходило легко; да, тут была необъятность, которая говорила нетрепетно:

-- "Вы все меня гоните!.."

-- "Что, что, что?"-- попытался расслышать тот голос и Николай Аполлонович; необъятновть же говорпла нетрепетно:

-- "Я за всеми вами хожу..."

Так она говорила.

Николай Аполлонович удивленно окинул глазами пространство, будто он ожидал обладателя нетрепетно певшего голоса увидать пред собой; но увидел он нечто другое; а именно: увидал плывущую гущу -- котелков, усов, подбородков; дальше шел -- просто туманный пропект; и в нем плавали взоры, как все теперь плавало.

Тууманный проспект показался знакомым и милып; ай-ай-ай -- каким грустным казался туманный прспект; а котелковый поток с его лицами? Все эти тут проходящие лица -- проходили задумчивы, невыразимо грустны.

Обладателя голоса ж не было.

...............................................................

Только кто это там? Вон на той стороне? У вон той громадины дома? и -- под грудой балконов?

Да, там кто-то стоит.

Как и он, Николай Аполлонович; и тоже -- у магазинной витрины, стоит себе -- под распущенным зонтиком... Да ничего себе: он разве что смотрит... как будто; нельзя лица его разобрать. И что тут особенного? На этой вот стороне -- Николай Аполлонович, так себе, для своего удовольствия... Ну и тот -- ничего себе тоже: как Николай Аполлонович, как все проходящие мимо,-- только случайный прохожий; и он тоже грустный и милый (как и все теперь милые); посматривает с независимым видом: я, де,-- что ж, ничего себе: сам я с усами!.. Нат,-- бритый... Очертание его пальтеца напоминает, но... что? Он не кивает ли?..

Просто в каком-то картузике.

391

И где это было?

Не подойти ли к нему, к милому обладателю картуза? Ведь проспект публичный; ну, право же! Всем место найдется на этом публичном проспекте... Просто так себе,-- подойти: посмотреть на предметы, которые там... под стеклом за магазинной витриной. Всяктй же право имеет...

Рядом там постоять независимо, и при слчуае мельком окинуть притворным, будто бы рассеянным, а на самом деле внимательным оком,--

-- его!

Удостовериться: что, дескать, это такое?

Нет, нет, нет!.. Прикоснуться к наверное костенеющим пальцам, и плакать от глупого счастья!..

На панели пасть ниц!

-- "Я -- больной, глухой, обремененный... Успокой меня,_учитель, укрой..."

И услышать в ответ:

-- "Встань..."

-- "Иди..."

-- "Не греши..."



Нет, конечно, не будет ответа.

Конечно же -- ничего не ответит печальный, потому что и не Может быть никаких ответов пока; ответ будет после -- через час, через год, через пять, а пожалуй, и более -- через сто, через тысячу лет; но ответ -- будет! А теперь печальный и длинный, никогда не виданный в снах, но оказавшийся всего-навсего незнакомцем, но незнакомцем неспроста, а, так сказать, незнакомцем загадочным -- просто печальный и длинный на него поглядит и приложит палец к устам. Не глядя, не останавливаясь, он поййдет там по слякоти..

И в слякоти скроется..



Но настанет день.

Изменится во мгновение ока все это. И все незнакомцы прохожие,-- те, которые друг перед другом прошли (где-нибудь в закоулке) в минуту смертельной опааности, те, которые о невыразимом том миге сказали невыразпмыми взорами и потом отошли в необъятность -- все, все они встретятся!

Этой радости встречи у них не отнимет никто.

392

Я, СЕБЕ, ИДУ...

Я, СЕБЕ, НИКОГО НЕ СТЕСНЯЮ...



-- "Что это я",-- подумал Николай Аполлонович, -- "замечтался не вовремя..."

Времени терять теперь нечего... Время идет, а сардин-ница. себе тикает; прямо бы к столику; бережно завернуть все в бумагу, положить в карман, да в Неву...

И уже отводил он глаза от той громадины дома, где стоял себе незнакомец под грудой кирпичных балконов с оаспущенным зонтиком, потому что опять стала тчеь пресловутая гуща из туловищ на своих на многих ногах -- гуща тел человеческих, тут бегущих веснами
Страница 77 из 102 Следующая страница