Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 78

, летами, зимами: тел неизменных.

И не вытерпел, опять посмотрел.

Незнакомец не двинулся с места; очевидно, он ждал, как ждал Николай Аполлонович: ждал окончания дождика; вдруг он тронулся, вдруг попал в людской ток -- в эти пары и в эти четверки; треуголка, блиставшая лоском, позакрыла его; беспомощно вытарчивал зонтик.

-- "Отвернуться бы, да идти себе прочь! А ну его, незнакомца -- вот тоже, право!"

Но едва он подумал так, как (заметил он) из-под блещущей треуголки и из мимо бегущих плечей любопытный картузик выясняться стал снова; рискуя попасть под извозчика, перебежал мостовую он; он смешно протягивал зонтик, вырываемый ветром.

Ну, как отвернуться тут? Как идти себе прочь?

-- "Что это он",-- подумал Николай Аполлонович и неожиданно для себя удивился:

-- "А, так вот он какой из себя?"

Незнакомец вблизи несомненно проигрывал; издсли был авантажнее; вид имел заагадочнее; грустнее; движения -- медлительней:

-- "Э!.. Да помилуйте: у него идиотический вид? Ай, картузик! Вот так картузик? Бежит себе на журавлиных ногах; пальтецо трепыхается, зонтик прорванный; и одна калоша не по ноге..."

-- "Фью!"-- нечленораздельно тут выразился бы себя уважающий гражданин и пошел бы себе, поджав обиженно губы с независимым видом: уважающий себя гражданин непременно бы почувствовал нечто -- что-то в роде такого:

-- "Ну и пусть!.. Я, себе, иду... Я, себе, никого не стесняю... Я могу при 393

случае дать дорогу. Но чтобы я?.. Ни-ни-ни: у меня дорога своя..."

Уважающим себя гражданином Николай Аполлонович, признаться нисколько не чувствовал (уж какое тут уважение!); но, вероятно, таким себя чувствовал незнакомец, вопреки пальтишке, зонтишке и с ноги спадавшей калоше.

Будто он говорил:

-- "А ну вот же: я, себе, посторонний прохожий, но прохожий, себя уважающий... И я, себе, никого не пущу на дорогу... Никому дороги не дам..."

Николай Аполлонович тут почувствовал неприязнь; и уже собравшись посторониться, переменил свою тактику: не стал сторониться; так едва они не столкнулись носами; Николай Аполлонович -- изумленный; незнакомец -- без всякого изумления; удивительно: закоченелая, большая рука (с гусиною кожею) поднялась к картузу; деревянная же и хриплая дробь решительно отчеканила:

-- "Ни-ко-лай А-пол-ло-нович!!.."

Тут только Николай Аполлонович заприметил, что стремителоно налетевший субъект (может быть, из мещан) перевязал себе горло; вероятно, на горле был чирий (чирий же, как известно, стесняя свободу движений, появляется неудобнейшим образом на кадыке, на позвоночнике (меж лопаток) -- появляется... в неописуемом месте!..).

Но более подробное размышление о свойствах злокозненных чирьев было прервано:

-- "Вы, кажется,_не узнаете меня?" (Ай, ай, ай!)...

-- "С кем имею честь",-- начал было Николай Аполлонович, поджимая обиженно губы, но, приглядевшись к незнакомцу внимательней, вдруг откинулся, скинул шляпу и воскликнул с перекривленным лицом:

-- "Нет... вы ли это?.. Да какими же способами?.."

Он хотел, вероятно, воскликнуть: "какими судьбами". Естественно: в случайном прохожем, имеющем вид попрошайки, Сергея Сергеича все же узнать было трудно, потому что, во-первых, Лихутин облекся в партикулярное платье, и оно сидело н анем, как на корове седло; во-вторых: Сергей Сергеич Лихутин был -- ай, ай, ай! -- выбрит: вот в чем была сила! Вместо вьющейся, белокурой бородки торчала какая-то прыщавая, несуразная

394

пустота; и -- куда девалися усики? Это-то от волос свободное место (меж губами и носом) превратило знакомую физиономию в незнакомую физиономию,-- в просто какую-то неприятную пустоту.

Отсутствие собственной лихутинской бороды и собственных лихутинских усиков придало подпоручику потрясающий вид идиота:

-- "Нет... Или глаза мои изменяют мне, но... мне, Сергей Сергеевич, кажется, что... вы..."

-- "Совершенно верно: я в штатском..."

-- "Я не то, Сергей Сергеич... Не это... Я не тем изумлен... Изумительно все же..."

-- "Что изумительно?"

-- "Вы как-то преобразились весь, Сергей Сергеичч.. Вы меня, пожалуйста, извините..."

-- "Это все пустяки-с..."

-- "О, конечно, конечно... Я так себе... Я хотел сказать, что вы выбрились..."

-- "Э, да что там",-- обиделся тут Лихутин,-- "э, да что там "побрились": отчего же и нет? Ну, побрился... Я не спал эту ночь... Отчего же мне не побриться?.."

В голосе подпоручика Николая Аполлоновича поразила просто какая-то злость, какая-то подавляющая такая чреватость, и столь не идущая к бритости.

-- "Ну, и выбрился..."

-- "Конечно, конечно..."

-- "Ну, и пусть!" -- не угомонялся Лихутин.-- "Я службу бросаю..."

-- "Как бросаете?.. Почему бросаете?.."

-- "По причинам приватным, касающимся лично меня... Вас, Николай Аполлонович, эти мелочи не касаются... Не касаются вас приватные наши дела".

Поодпоручик Лихутин тут стал придвигаться.

-- "Впрочем, есть дела, которые..."

Николай Аполлонович, спиною толкая прохожих, стал явственно пятиться:

"Есть дела, Сергей Сероеич?"

"Дела, которые, сударь..."

Явственно зловещую ноту уловил Николай Аполлонович в хриплом голосе подпоручика; и ему показалось, что отчетливо тот собирается для чего-то такого изловить его руки.

-- "Вы простудились?"-- переменил он порывисто разговор и соскочил с тротуара; в пояснении своего замечания прикоснулся он к собственнной шее, 395

разумея шейную перевязку Лихутина, какую-нибудь такую горловую простуду -- ну, жабу там, или -- грипп.

Но Сергей Сергеевич покраснел, стремительно соскочил с тротуара, продолжая свое наступление для того, чтоб... чтоб... чтоб... Некоторые из прохожих остановились, смотрели:

-- "Ни-ко-лай Аполло-нович!.."

-- "?"

-- "Право же, не для того я за вами бежал, чтобы мы говориил тут о какой-то, черт возьми, шее..."

Остановился третий, пятый, десятый, вероятно подумавши, что изловлен воришка.

-- "К делу это все не относится..."

Внимание Аблеухова изострилось; про себя он шептал:

-- "Так-так-так?.. Что же к делу относится?" И избегая Лихутина, он опять очутился на сыром тротуаре.

-- "В чем же дело?"

Где была память?

Дело с поручиком предстояло нешуточное. Да -- домино же! черт возьми, домино! О домино Николай Аполлонович основательно позабыл; он теперь только вспомнил:

-- "Есть дело, есть..."

Софья Петровна Лихутина, без сомнения, поразболтала... о случае в неосвещенном подъезде; поразболтала и о случае у Зимней Канавки.

С этим-то делом теперь и приступает Лихутин.

-- "Недоставало тольк овот этого... Ах, черт возьми: как все это некстати!.. Вот ведь некстат!и.."

_И вдруг все нахмурилось.

Потемнели рои котелков; мстительно заблистали цилиндры; отовсюду снова стал понаскакивать обывателтский нос: нрсы протекали во множестве: орлиные, петушиные, курьи, зеленоватые, сизые; и -- нос с бородавкой: бессмысленный, торопливый, огромный.

Николай Аполлонович, избегая взгляда Лихутина, это все обозрел и глазами уткнулся в витрину.

Между тем Сергей Сергеич Лихутин, завладевая ру-кой Аблеухова и не то ее пожимая, не то просто сжимая, собирая вокруг толпу любопытных зевак -- неумолимо, неугомонно отрезывал деревянною фистулою: ведь вот барабанные палки!

396

-- "Я... я... я... имею честь известить, что с утра уже я... я... я..."

-- "?"

-- "Я по вашим следам... И я -- был: всюду был -- между прочим, у вас... Меня провели в вашу комнату... Я сидел там... Оставил записку..."

-- "Ах, какая досад..."

-- "Тем не менее",-- перебил подпоручик (ведь вот барабанные палки),-- "имея к вам дело: безотлагательный деловой разговор..."

-- "Вот оно, начинается",-- шарахнулось в мозгу Аблеухова, и он отразился в большой магазинной витрине меж перчаток, меж зонтиков и тому подобных вещей.

Между тем рассвисталась по Невскому холодная свистопляска, чтобы дробными, мелкими, частыми каплями нападать, стрекотать и шушукать по зонтам, по сурово согнутым спинам, обливая волосы, обливая озябшие жиловатые руки мещан, студентов, рабочих; между тем рассвисталась по Невскому холодная свистопляска, поливая вывески ядовитым, насмешливым, металлическим бликом, чтобы в воронки закручивать миллиарды мокрых пылиночек, вить смерчи, гнать и гнать их по улицам, разбивая о камни; и далее, чтобы гнать нетопыриное крыло облаков из Петербурга по пустырям; и уже рассвисталась над пустырем холодная свистопляска; посвистом молодецким, разбойным она гуляла в пространствах -- самарских, тамбовских, саратовских -- в буераках, в песчаниках, в чертоположах, в полыни, с крыш срывая солому, срывая высоковерхие скирды и разводя на гумне свою липкую гниль; сноп тяжелый, зернистый -- от нее прорастает; ключевой самородный колодезь -- от нее засоряется; поразведутся мокрицы; и по ряду сырых деревень разгуляется тиф.

Разорвалось крыло облаков; дождь кончился: мокрота иссякла...



РАЗГОВОР ИМЕЛ ПРОДОЛЖЕНИЕ



Между тем разговор имел продолжение:

-- "Я имею к вам дело... Хочу я сказать -- объяснение, не терпящее отлагательств; я повсюду расспрашивал, как бы это нам встретиться: между прочим, я был и вас расспросил у... как ее?.. У нашей общей знакомой, у Варвары Евграфовны..."

397

-- "Соловьевой?"

-- "Вот именно... С Варварой Евграфовной у меня состоялось очень тяжелое разъяснение -- относительно вас... Вы меня понимаете?.. Тем хуже... Но о чем это я... Да,-- эта-то Соловьева, Варвара Евграфовна (между прочим, я ее запер) мне дала один адрес: приятеля вашего... Дудкина?.. Ну, все равно... Я, конечно,-- по адресу, не дойдя до господина -- Дудкина, что ли? -- встретил вас на дворе... Вы оттуда бежали... Да-с... И притом -- не один, а с неизвестной мне личностью... Нет, оставьте: nomina sunt odiosa... Вы имели взволнованный вид, а господин...? Nomina sunt odiosa... име
Страница 78 из 102 Следующая страница