Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 79

л вид болезненный... Я беседы вашей прервать не решился с господином... Извините -- можете фамилию этого господина сохранить про себя..."

-- "Сергей Сергеевич, я..."

-- "Погодите-с!.. Я беседы прервать не решиься, конечно, хотя... правду сказать, вас с таким трудом удалось мне поймать... Ну вот: я за вами проследовал; разумеется, на известной дистанции, чтоб случайно не быть свидетелем разговора: я просовывать нос, Николай Аполлонович, не люблю... Но об эьом мы после..."

Тут Лихутин задумался, почему-то тут обернулся, глдяя в даль Невского.

-- "Проследовал... До вот этого места... Вы все время о чем-то вдвоем говорили.. . Я -- за вами ходил и, признаться, досадовал... Послушайте",-- оборвал он повествованье, похожее на типографский, случайно рассыпанный, собранный и случайно прочтенный набор,-- "вы не слышите?"

-- "Нет..."

-- "Тсс!.. Слушайте..."

-- "Что такое?"

-- "Какая-то нота,-- на "у"... Там... там... загудело..." Николай Аполлонович повернул свою голову; странное дело -- как торопливо полетели мимо пролетки -- и все в одну сторону; ускорился бег пешеходов (поминутно толкаи их); иные оборачивались назад; сталкивались с идущими им навстречу; равновесие совершенно нарушилось; он озирался и не слушал Лихутина.

-- "Вы потом остались одни и прислонились к втрине; тут пошел дождик... Прислонился к витрине и я, на той стороне... Вы все время, Николай Аполлонович, на

398

меня глядели в упор, но вы делали вид, что меня и не заметили вовсе..."

-- "Я не узнал вас..."

-- "А я кланялся..."

-- "Так и есть",-- продолжал досадовать Николай дполлонович, -- "он за мной гоняется... Он меня собирается..."

Что собирается?

Николай Аполлонович получил от Сергея Сергеича письмецо тому назад два с половиной месяца, в котором Сергей Сергеич Лихутин убедительным тоном просил не смущать покоя горячо любимой супруги -- это было уже после моста; некоторые выражения письмеца были трижды подчеркнуты; от них веялт чем-то очень-очень серьезным -- был эдакий неприятный словесный сквозняк, без намеков, а -- так себе... И в ответном письме Николай Аполлонович обещался...

Обещание дал, и -- нарушил.

Что такое?

Запрудив тротуар, остановились прохожие; широчайший проспект был пуст от пролеток; не было слышно ни суетливого клякснья шин, ни цоканья конских копыт: пролетели пролетки, образуя там, издали,-- черную, неподвижную кучу, образуя злесь -- голую торцовую пустоту, о которую опять свистопляска кидала каскадами рои растрещавшихся капелек.

-- "Посмотрите-ка?"

-- "Ах, как странно, как странно?"

Точно тут пообнажились мгновенно громадные гранитные голыши, над которыми тысячелетия проносилась белая водопадная пена; но оттуда, из дали проспекта, из совершеннейшей пустоты, чистоты, между двух рядов черного от людей тротуара, по которому побежал тысячеголосый, крепнущий гул (как бы гул шмелиного роя),-- оттуда понесся лихач; полустоя на нем, изогнулся безбородый, потрепанный барин без шапки, зажимая в руке тяжелое и высокое древко: и отрываясь от деревянного древка по воздуху гребнями разрывались, трепались и рвались легкосвистящие лопасти красного кума-чевого полотнища -- в огромную, в холодную пустоту; Ыл° странно увидетть летящее красное знамя по пустому проспекту; и когда пролетела пролетка, то все ко-телки, треуголки, цилиндры, околыши, перья, фуражки и косматые манджурские шапки -- загудели, зашаркали,

399

затолкались локтями и вдруг хлынули с тротуара на середину проспекта; из разорванных туч бледный солнечный диск пролился на мгновение палевым отсветом -- на дома, на зеркальные стекла, на котелки, на околыщи. Свистопляска промчалась. Дождь кончился.

Толпа смела с тротуара и Аблеухова, и Лихутина; разъединенные парой локтей, они побежали туда, куда все побежали; пользуясь давкою, Николай Аполлонович имел намерение ускользнуть от объясненья некстати, чтобы броситься в первую там стоящую в отдаленье пролетку и, не теряя драгоценного времени, укатить по направлению к дому: ведь бомба-то... в столике... тикала! Пока она не в Неве, успокоения нет!

Бегущие его толкали локтями; черные фигурки выливались из магазинов, дворов, парикмахерских, перекрестных проспектов; и в магазины, дворы, боковые проспекты черные фигурки убегали спешно обратно; голосили, ревели, топтались: словом -- паника; издали, над головами там будто хлынула кровь; поразвились из чернеющей копоти все кипящие красные гребни, будто бьющиеся огни и будто оленьи рога.

И, ах как некстати!

Из-за двух-трех плечей, на одном уровне с ним, выглянул ненавистный картузик и два зорких глаза обес-покоенно уставились на него: подпоручик Лихутин и в суматохе его не утеривал из виду, выбиваясь из сил, чтобы снова пробиться к пробивавшемуся от него чрез толпу Аблеухову: Аблеухов же только-только хотел вздохнуть облегченно:

-- "Не утеривайте меня... Николай Аполлонович; впрочем, все равно... я от вас не отстану".

-- "Так и есть",-- убедился теперь окончательно Аблеухов,-- "он за мною гоняется: он меня никогда не отпустит..."

И пробивался к пролетке.

А за ними, из далей проспекта, над головами и грохотом голосов вылизывались знамена, будто текучие языки и будто текучие светлости; и вдруг все -- пламена, знамена -- остановились, застыли: грянуло отчетливо пение.

Николай Аполлонович через толпу, наконец, пробился к пролетке; но едва он хотел в нее занести свою ногу, чтоб заставить извозчика пробиваться далее чрез толпу, как почувствовал, что его опять ухватила просунутая чрез 400

чужое плечо рука подпоручика; тут он стал, будто вкопанный, и, симулируя равнодушие, он с насильственной улыбкой сказал:

-- "Манифестация!.."

-- "Все равно: я имею к вам дело".

-- "Я... видите ли... Я... тоже с вами совершенно соглпсен... Нам есть о чем побеседовать..."

Вдруг откуда-то издали пролетел пачками рассыпанный треск; и издали, разорвавшись на части, все те в копоти над головою толпы повосставшре светлости, над головою толпы заметались и туда, и сюда; заволновались там красные водовороты знамен и рассыпались быстро на одиноко торчавшие гребни.

-- "В таком случае, Сергей Сергеевич, поговоримте в кофейне... Отчего бы нам не в кофейне..."

-- "Как так в кофейне...",-- возмутился Лихутин.-- "Я в подобных местах не привык иметь объяснения..."

-- "Сергей Сергеевич? Где же?.."

-- "Да и я тоже думаю... Раз вы садились в пролетку, так сядемте и поедемте ко мне на квартиру..."

Эти слова были сказаны тоном явно притворным: до крови прикусил себе губы тут Николай Аполлонович:

-- "На дому, на дому... Как же так -- на дому? Это значит с поручиком с глазу на глаз запереться, дать отчет о неуместных проделках над Софьей Петровною; может быть, в присутствии Софьи Пктровны дать отчет возмущенному мужу о несдержании слова... Явно: здесь заппадня..."

-- "Ноо, Сергей Сергеевич, я полагаю, что по некоторым обстоятельствам, вам понятным впглне, мне у вас неудобно..."

-- "Э, полноте!"

К чести Николая Аполлоновича, -- он более не перечил; он покорно сказал: "Я готов". И держался спокойноо н; чуть дрожала нижняя челюсть -- вот только.

-- "Как человек просвещенный, гуманный, вы, Сергей Сергеевич, меня поймете... Словом, словом... и по поводу Софьи Петровны".

Вдруг, запутавшись, оборвал.

Они сели в пролетку. И -- пора: там, где только что метались знамена и откуда рассыпался пачками сухой треск, ни одного уже знамени не было; но оттуда хлынула такая толпа, напирая на впереди тут бегущих, что сроенные в кучи пролетки, стоявшие тут, полетели в

401

глубь Невского -- в противоположную сторону, где уже циркуляция была восстановлена, где вдоль улицы бегали серые квартальные надзиратели и конями плясали жсндармы.

Поехали.

Николай Аполлонович видел, что многоножка людская здесь текла, как ни в чем не бывало; как текла здесь столетия; времеоа бежали там, выше; был и им положен предел; и преела того не было у людской многоножки; будет ползать, как ползает; и ползает, как ползла: одиночки, пары, четверки; и пары за парами: котелки, перья, фуражки; фуражки, фуражки, перья; треуголка, цилиндр, фуражка; платочек, зонтик, перо.

Вот все пропало: они свернули с проспекта; выше каменных зданий в небе навстречу им кинулись клочковатые облака с висящею ливенной полосою; Николай Аполлонович весь согнулся под бременем нежданно свалившейся тяжести; клочковатое облако подползло; и когда серая, синеватая полоса их накрыла,-- стали бить, стрекотать, пришепетывать хлопотливые капельки, закруживши на булькнувших лужах свои холодные пузыри; Николай Аполлонович сидел согбенный в пролетке, завернувшись лицом в итальянский свой плащ; на мгновение он позабыл, куда едет; оставалось смутное чувство :он едет -- насильно.

Тяжелое стечение обстоятельств тут опять навалилось.

Тяжешое стечение обстоятельств,-- можно ли так назвать пирамиду событий, нагроможденных за последние эти сутки, как массив на массиве? Пирамида массивов, раздробляющих душу, и именно -- пирамида!..

В пирамиде есть что-тр, превышающее все представления человека; пирамида есть бред геометрии, то есть бред, неизмеримый ничем; пирамида есть челочеком созданный спутник планеты; и желта она, и мертва она, как луна.

Пирамида есть бред, измеряемый цифрами. Есть цифровый ужас -- ужас тридцати друг к другу приставленных знаков, где знак есть, разумеется, ноль; тридцать нолей при единице есть ужас; зачеркните вы единицу, и провалятся тридцать нолей.

Будет -- ноль.

В единице также нет ужаса; сама по себе единица -- ничтожество; именно -- единица!.. Но единица плюс

402

тридцать нолей образуется в безобразие пенталлиона 9: пенталлион -- о, о, о! -- повисает на черненькой, тоненькой палочке; единица пенталлиона повторяет себя более чем миллиард миллиардов, повторенных более чем миллиард раз.

Чрез неизмеримости тащится. <
Страница 79 из 102 Следующая страница