Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 80

br>
Так тащится человек чрез мировое пространство из вековечных времен в вековечные времена.

Да, --

человеческой единицею, то есть этою тощею палочкой, проживал доселе в пространствах Николай Аполлонович, совершая пробег из вековечных времен --

-- Николай Аполлонович в костюме Адама был палочкой; он, стыдясь худобы, никогда ни с ккм не был в бане --

-- в вековечные времена!

И вот этой палочке пало на плечи безобразие пенталлиона, то есть: более чем миллиард миллиардов, повторенных более, чем миллиард раз; непрезентабельное кое-что внутрь себя громадное прияло ничто; и громада ничто разбухала в презентабельном виде из вековечных времен --

-- так разбухмет желудок, благодаря развитию газов, от которых все Аблеуховы мучились --

-- в вековечные времена!

Непрезентабельное кое-что внутрь себя громадное прияло ничто; кое-что от громады, пустой, нолевой, разбухало до ужаса. Вспучились просто Гауризанкары какие-то; он же, Николай Аполлонович, разрывался, как бомба.

А? Бомба! Сардиннница?..

Во мгновение ока пронеслось то же все, что с утра проноислось: в голове пролетел его план.

Какой такой?



ПЛАН



Да, да, да!..

Подкинутт сардинницу: подложить ее к отцу под подушку; или -- нет: в соответственном месте подлоижть ее под матрасик. И -- ожидание не обманет: точность арантирует часовой механизм. Самому же ему:

-- "Доброй ночи, папаша!"

403

В ответ:

-- "Доброй, Коленька, ночи!.."

Чмокнуть в губы, отправиться в свою комнату.

Нетерпеливо раздеться -- непременно раздеться! Дверь защелкнуть на ключ и уйти с головой в одеяло.

Быть страусом.

Но в пуховой, в теплой постели задрожать, прерывисто задышать -- от сердечных толчков; тосковать, бояться, подслушивать: как там... бацнет, как... грохнет там -- из-за стаи каменных стен; ожидать, как бацнет, как грохнет, разорвав тишину, разорвавши постель, стол и стену; разорвав, может быть...-- разорвав, может быть...

Тосковать, бояться, подслушивать... И услышать знакомое шлепанье туфель к... ни с чем не сравнимому месту.

От французского легкого чтения перекинуться -- просто к хлопковой вате, чтоб ватойй заткнуть себе уши: уйти с головой под подушку. Окончательно убедиться: более не поможет ничто! Разом сбросивши с себя одеяло, выставить покрытую испариной голову -- и в бездне испуга вырыть новую бездну.

Ждать и ждать.

Вот всего осталось каких-нибудь полчаса; вот уже зеленоватое просветление рассвета; комната синеет, сереет; умаляется пламя свечи; и -- всего пятнадцать минут; тут тушится свечка; вечности протекают медлительно, не минуты, а именно -- вечности; после чиркает спичка: протекло пять минут... Успокоить себя, что все это будет не скоро, через десять медлительных оборотов времен, и потрясающе обмануться, потому что --

-- не повторяемый, никогда еще не услышанный, притягательный звук, все-таки...--

-- грянет!!..

. . . . . . . . . .

Тогда: --

наскоро вставив голые ноги в кальсоны (нет, какие кальсоны: лучше так себе, без кальсон!) -- или даеж в исподней сорочке, с перекошенным, совершенно белым лицом --

-- да, да, да! --

-- выпрыгнуть из разогретой постели и протопать босыми ногами, в полное тайны пространство: в чернеющий коридор; мчаться и мчаться -- стрелою: к неповторному

404

звуку, натыкаясь на слуг и грудью вбирая особенный запах: смесь дыма, гари и газа с... еще кое-чем, что ужасней и гари, и газа, и дыма.

Впрочем, запаха, вероятно, не будет. Вбежать в полную дыма и очень холодную комнату; задыхаясь от громкого кашля, выскочить оттуда обратно, чтобы скоро просунуться снова в черную, стенную пробоину, образовавшуюся после звука (в руке плясать будет кое-как засвеченный канделбр).

Там: за пробоиной...--

в месте разгроленной спальни, красно-рыжее пламя осветит... Сущую осветит безделицу: отовсюду клубами рвущийся дым.

И еще осветится...-- нет!.. Набросить на эту картину завесу -- из дыма, из дыма!.. Более ничего: дым и дым!!

Все же...

Под эту завесу хотя на мгновенье просунуться, и -- ай, ай! Совершенно красная половина стены: течет эта красность; стены мокрые, стало быть; и, стало быть,-- липкие, липкие... Все это будет -- первое впечатленье от комнаты; и, наверно, последнее. Вперемежку, меж двух впечатлений запечатлеется: штукатурка, щепы разбитых паркеьов и драные лоскуты пропаленных ковров; лоскуты эти -- тлеют. Нет, лучше не надо, но... берцовая кость?

Почему именно она одна уцелела, не прочие части?

Все то будет мгновенно; за спиною ж -- мгновенны: идиотский гул голосов, ног неровные топоты в глубине коридора, плач отчаянный -- представьте себе! -- судомойки; и -- треск телефона (это верно трезвонят в полицию)...

Уронить канделябр... Сев на корточки, у пробоины дергаться от в пробоину прущего октябревского ветра (разлетплись при звуке все оконняе стекла); и -- дергаться, обдергивать на себе ночную сорочку, пока тебя сердобольный лакей --

-- может быть, камердинер, тот самый, на которого очень скоро потом всего будет легче свалить (на него, само собой, падут тени) --

-- пока сердобольный лакей не потащит насильно в соседнюю комнату и не станет вливать в рот насильно холодную воду...

405

Но, вставая с полу, увидеть: --

у себя под ногами ту же все темно-красную липкость, которая сюда шлепнула после громкого звука-она шлепнула из пробоины с лоскутом отодранной кожи... (с какого же места?). Поднять взор -- и над собою увидеть, как к стене прилипло...

Брр!... Тут лишиться вдруг чувств.

...............................................................

Разыграть комедию до конца.

Через сутки всего перед наглухо заколоченным гробом (ибо нечего хоронить) -- отчеканивать перед гробом акафист 10, наклоняясь над свечкшй в мундире с обтянутой талией.

Через два всего дня свежевыбритый, мраморный, богоподобный свой лик уткнувши в меха николаевки, проследовать к катафалку, на улицу, с видом невинного ангела; и сжимать в белолайковых пальцах фуражку, следуя скорбно до кладбища в сопровождении всей сановной той свиты... за цветочною грудой (за гробом). На своих дрожащих руках груду эту протащат по лестнице златогрудые, белоштанные старички -- при шпагах, при лентах.

Будут груду влачить восемь лысеньких старичков.

...............................................................

И -- да, да!

Дать следствию показания, но такие, которые... на кого бы то ни было (разумеется, не намеренно)... будет все же брошена тень; и должна быть тень брошена -- тень на кого бы то ни было; если нет,-- тень падет на него... Как же иначе?

Тень будет брошена.



Дурачок, простачок

Коленька танцует

Он надел колпачок

На коне гарцует



...................................................... .

И ему стало ясно: самый тот миг, когда Николай Аполлонович героически обрекал себя быть исполнителем казни -- казни во имя идеи (так думал он), этот миг, а не что иное, явился создателем вот такого вот плана, а не серый проспект, по которому он все утро метался; действие во имя идеи соединилось, как ни был взволнован он, с диавольским хладнокровным притворством и, может быть, с оговорами: оговорами неповиннейших лиц

406

(всего удобнее камердинера: к нему ведь таскался племянник, воспитанник ремесленной школы, и как как кажется, беспартийный, но... все-таки...).

На хладнокровие расчет все же был. К отцеубийству присоединялась тут лоьж, присоединялась и трусость; но - что главное,- подлость.

...............................................................



Благороден, строен, бледен,

Волоса, как лен,

Мыслью щедр и чувством беден

Н. А. А... кто ж он?

...............................................................

Он -- подлец...

...............................................................

Все, протнкшее за эти два дня, было фактами, где факт был чудовище; груда фактов, то есть стая чудовищ; фактов не было до этих двух дней; и не гнались чудовища. Николай Аполлонович спал, читал, ел; даже, он вожделел: к Софье Петровне; словом: все текло в рамках.

Но, и -- но!..

Он и ел, не как все, и любил, не как все; не как все, испытывал вожделение: сны бывали тяжелые и тупые; а пиша казалась безвкусной, самое вожделение после моста приняло пренелепый оттенок -- издевательства при помощи домино; и опять-таки: отца -- ненавидел. Что-то было такое, что тянулось за ним, что бросало особенный свет на отправление всех его функций (отчего он все вздрагивал, отчего руки болтались, как плети? И Улыбка стала -- лягушечьей); это что-то не было фактом, но факт оставался; факт этот -- в что-то.

В чем что-то?

В обещании партии? Обещания своего назад он не брал; и хотя он не думал, но... другие тут думали, вероятно (мы знаем, что думал Липпанченко); и ведь вот, он по-странному ел и по-странному спал, вожделел, ненанавидел, по-странному тоже... Так же странной казалась его небольшая фигурка -- на улице; с бьющимся в ветре крылом николаевки, и будто сутулая...

Итак, в обещании, возникшем у моста -- там, там: в сквозняке приневского ветра, когда за плечами увидел он котелок, трость, усы (петерургские обитатели отличаются -- гм-гм -- свойстами!..).

И опять-таки самое стояние у моста есть только

407

следствие того, что на мост погнсло; а гнало его вожделение; самые страстные чувства переживались им как-то не так, воспламенялся не так он, не по-хорошему, холодно.

Дело, стало быть, в холоде.

Холод запал еще с детства, когда его, Коленьку, называли не Коленнькой, а -- отцовским отродьем! Ему стало стыдно. После смысл слова "отролье" ему открылся вполне (чрез наблюдение над позорными замашками из жизни домашних животных), и, помнится,-- Коленька плакал; свой позор порождения перене
Страница 80 из 102 Следующая страница