Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 83

.............................

-- "Да, это -- газы",-- и тронулся к... к...: было -- половина девятого.

Этот звук и услышал Семеныч.

Вскоре после того -- грохнула, бацнула коридорная дверь и издали прогудела другая; сняв с озябших колен полосатый свой плед, Аполлон Аполлонович Аблеухов снова тронулся с места, подошел к двери замкнутой спаленки, раскрыл эту дверь и выставил покрытое потгм лицо, чтоб у самой двери наткнуться -- наа такое же точно покрытое потом лицо:

-- "Это вы?"

"Я-с..."

-- "Что вам?"

-- "Тут-с хожу..."

-- "Аа: да, да... Почему ж так рано..."

-- "Приглядеть всюду надобно..."

-- "Что такое, скажите?.."

-- "?.."

-- "Звук какой-то..."

-- "А что-с?"

-- "Хлопнуло..."

-- "А, это-то?"

Тут Семеныч рукой ухватился за край шврочайшей кальсонины, неодобрительно покачал головой:

-- "Ничего-с..."

...............................................................

Дело в том, что за десять минут перед тем с удивленьем Семрныч приметил: из барчукской из двери белобрысая просунулась голова: поглядела направо и поглядела налево, и -- спряталась.

418

И потом -- барчук проюркнул попрыгунчиком к двери старого барина.

Постоял, подышал, покачал головой, обернулся, не приметив Семеныча, прижатого в теневом углу коридора; постоял, еще подышал, да головой -- к свет пропускающей скважине: да -- как прилипнет, не отрываясь от двери! Не по-барчукски барчук любопытствовал, не каким-нибудь был,- не таковским...

Что такой за подглядыватель? Да и потом -- непристойно как будто.

Хоть бы он там присматривал не за каким за чужим, кто бы мог утаиться -- присматривал за своим, за единокровным папашенькою; мог бы, кажется, присматривать за здоровьем; ну, а все-таки: чуялось, что тут дело не в сыновних заботах, а так себе: праздности ради. А тогда выходило одно: шелапыга!

Не лакеем каким-нибудь был -- генеральским сынком, образованным на французский манер. Тут стал гымкать Семеныч.

Барчук же,-- как вздрогнет!

-- "Сюртучок",-- сказал он в сердцах,-- "мне скорей пообчистите..."

Да от папашиной двери -- к себе: просто какая-то шелапыга!

-- "Слушаюсь",-- неодобрительно прожевал губами Семеныч, а сам себе думал:

-- "Мать приехала, а он экую рань -- „почистите сюртучок"".

-- "Нехорошо, неприлично!"

-- "Просто хамлеты какие-то... Ах ты, Господи... подсматривать в щелку!"

...............................................................

Все эьо закопошилося в мозгах старика, когда он, ухватившись за края слезавших штанов, неодобрительно качал головой и двусмысленно бормотал себе под нос:

-- "А?.. Это-то?.. Хлопнуло: это точно..."

-- "Что хлопнуло?"

-- "Ничего-с: не изволите беспокоиться..."

-- "?.."

-- "Николай Аполлонович..."

-- "А?"

-- "Уходя хлопнули дверью: себе ушли спозаранку..."

Аполлон Аполлонович Аблеухов на Семеныча посмотрел, собирался что-то спросить, да себе промолчал,

419

но... старчески пережевывал ртом: при воспоминании о незадолго протекшем здесь неудачнейшем объяснении с сыном (это было ведь утро после вечера у Цука-товых) под углами губы обиженно у него поотвисли мешочки из кожи. Неприятное впечатление это, очевидно, Аполлону Аполлоновичу претило достаточно-он гнал его.

И, робея, просителтно поглядел на Семеныча:

-- "Анну Петровну-то старик все-таки видел... С ней -- как-никак -- разговаривал..."

Эта мысль промелькнула назойливо.

-- "Верно, Анна Петровна-то изменилась.. .Похудела, сдала; и, поди, поседела себе: стало больше морщинок... Порасспросить бы как-нибудь осторожно, обходом..."

-- "И -- нет, нет!.."

Вдруг лицо шестидесятивосьмилетнего барина неестественно распалось в морщинах, рот оскалился до ушей, а нос ушел в складки.

И стал шестидесятилетний -- тысячелетним каким-то; с надсадою, переходящей в крикливость, эта седая развалина принялась насильственно из себя выжимать каламбурик:

"А... ме-ме-ме... Семеныч... Вы... ме-ме... босы?"

Тот обиженно вздрогнул.

-- "Виноват-с, ваше высокопр..."

-- "Да я... ме-ме-ме... не о том",-- силился Аполлон Аполлонович сложить каламбурик.

Но каламбурика он не сложил и стоял, упираясь глазами в пространство; вот чуть-чуть он присел, и вот выпалил он чудовищность:

-- "Э... скажите..."

"У вас -- желтые пятки?"

Семеныч обиделся:

-- "Желтые, барин, пятки не у меня-с: все у них-с, у длиннокосых китайцев-с..."

-- "Хи-хи-хи... Так, может быть, розовые?"

-- "Человеческие-с..."

-- "Нет -- желтые, желтые!"

И Аполлон Аполлонович, тысячелетний, дрожащй, приземистый, туфлей топнул настойчиво.

-- "Ну, а хотя бы и пятки-с?.. Мозоли, ваше высокопревосходительство -- они все... Как наденешь башмак, и сверлит тебе, и горит..."

420

Сам же он думал:

-- "Э, какие там пятки?.. И в пятках ли, стало быть, дело?.. Сам-то вишь, старый гриб, за ночь глаз не сомкнувши... И сама-то поблизости тут, в ожидательном положении... И сын-то -- хамлетист... А туды же -- о пятках!.. Вишь ты -- желтые... У самого пятки желтые... Тоже -- „особа"!..."

И еще пуще обиделся.

А Аполлон Аполлонович, как и всегда, в каламбурах, в нелепицах, в шуточках (как, бывало, найдет на него) выказывал просто настырство какое-то: иногда, бодрясь, становился сенатор (как никак -- действительный тайный, профессор и носитель бриллиантовых знаков) -- непоседою, вертуном, приставалой, дразнилой, походя в те минуты на мух, лезущих тебе в глаза, в ноздри, в ухо -- перед грозой, в душный день, когда сизая туча томительно вылезает над липами; мух таких давят десятками -- на руках, на усах -- пепед грозой, в душный день.

-- "А у барышни-то -- хи-хи-хи... А у барышни..."

-- "Что у барышни?"

-- "Есть..."

Экая непоседа!

-- "Что есть-то?"

-- "Розовая пятка..."

-- "Не знаю..."

-- "А вы посмотрите..."

-- "Чудак, право барин..."

-- "Это у неп от чулочек, когда ножка вспотеет".

И не окончивши фразы, Аполлон Аполлонович Аб-леухов, -- действительный тайный советник, профессор, глава Учреждения,-- туфлями протопотал к себе в спаленку; и -- щелк: запарся.

Там, за дверью,-- осел, присмирел и размяк.

И беспомощно стал озираться: э, да как же он помельчал! Э, да как же он засутулился? И -- казался неравноплечим (будто одно плечо перебито). К колотившемуся, к болевшему боку -- то и дело жалась рука.

...............................................................

Да-с!

Тревожные доенсения из провинции... И, знаете ли,-- сын, сын!.. Так себе -- отца опозорил... Ужасное положение, знаете ли...

421

Эту старую дуру, Анну Петровнв, обобрали: какой-то негодяй-скомтрох, с тараканьими усиками... Вот она и вернулась...

Ничего-с!.. Как-нибудь!..

Восстание, гибель России... И уже -- собираются: покусились... Какой-нибудь абитуриент 29 там с глазами и усиками врывается в стародворянский, уважаемый дом...

И потом -- газы, газы!..

Тут он принял лепешку...

...............................................................

Перемтает быть упругой пружина, перегруженная гирями; для упругости есть предел; для человеческой воли есть предел тоже; плавится и железная воля; в старости разжижается человеческий мозг. Нынче грянет мороз,-- и снежная, крепкая куча прыскает самосветящейся искрой; и из морозных снежинок сваяет человеческий блистающий бюст.

Оттепель прошумит -- пробуреет, проточится куча: вся одрябнет, ослизнет; и -- сядет.

Аполлон Аполлоновмч Аблеухов мерз еще в детстве: мерз и креп; под морозною, столичною ночью -- круче, крепче, грознее казался блистающий бюст его,-- самшсветящийся, искристый, выходящий над северной ночью всего более до того гниловатого ветерка, от которого пал его друг, и который в течение последнего времени запалил ураганом.

Аполлон Аполлонович Аблеухов восходил до урагана; и -- после...

Одиноко, долго и гордо стоял под палящим жерлом урагана Аполлон Аполлонович Аблеухов -- самосветящийся, оледенелый и крепкий; но всему положен предел: и платина плавится.

Аполлон Аполлонович Аблеухов в одну ночь про^-сутулился; в одну ночь развалился он и повис большой головой; и его, упругого, как пружина, свалило; а бывало? Недавно еще на безморщинистом профиле, вызыаающе брошенном под небеса навстречу напастям, трепыхалися красныые светочи пламени, от которого... могла... загореться... Россия!..

Но прошла всего ночь.

И на огненном фоне горящей Российскшй Империи вместо крепкого золотомундирного мужа оказался -- геморроидальный старик, стоящий с распахнутой, прерывисто-дышащей волосатою грудью,-- непробритый,

422

нечесаный, потный,-- в халате с кистями,-- он, конечно, не мог править бег (по ухабам, колдобинам, рытвинам) нашего раскачавшегося государственного колеса!..

Фортуна ему изменила.

Конечно же,-- не события личной жизни, не отъявленный негодяй, егл сын, и не страх пасть под бомбою, как падает простой воин на поле, не приезд там какой-нибудь Анны Петровны, малоизвестной особы, не успевающей ни на каком ровно поприще -- не приезд тям Анны Петровны (в черном, штопаном платье и с ридикюльчиком), и вовсе не красная тряпка превратили носителя сверкающих бриллиантовых знаков просто в талую кучу.

Нет -- время...

...............................................................

Видывали ли вы уже впадающих в детство, но все еще знаменитых мужей -- стариков, которые полстолетия отражали стойко удары -- белокудрых (чаще же лысых) и в железо борьбы закованных предводителей?

Я видел их.

В собраниях, в заседаниях, на конгрессах они взлезали на кафедру в белоснежных крахмалах и лоснящихся своих фраках с надставными плечами; сутуловатые старики с отвисающими челюстями, со
Страница 83 из 102 Следующая страница