Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 84

вставными зубами, беззубые --

-- видел я --

-- продолжали еще по привычке ударять по сердцам, на кафедре овладевая собою.

И я видел их на дому.

Со слабоумною суетою шепоточком мне в ухо кидая больные, тупые остроты, в сопровождении нахлебников, они влачилися в кабинет и слюняво там хвастались полочкой собрания сочинений, переплетенных в сафьян, которую и я когда-то почитывал, которою угощали они и меня, и себя.

Мне грустно!

...............................................................

Ровно в десять часов раздавался звонок: отпирал не Семеныч; кто-то там проходил -- в комнату Николая Аполлоновича; там сидел, там оставил записку.

423



Я 3НАЮ, ЧТО ДЕЛАЮ



Ровно в десять часов Аполлон Аполлонович откушал кофей в столовой.

В столовую он, как мы знаем, вбегал -- ледяной, строгий, выбритый, распространяя запах одеколона и соразмеряя кофе с хронометром; и цсрапая туфлями пол, к кофею он прриволокся в халате сегодня: ненадушеннуй, невыбритый.

От половины девятого до десяти часов пополуночи он просидел, запершись.

На корреспонденцию не взглянул, на приветствия слуг, вопреки обычаю, не ответил; а когда слюнявая морда бульдога ему легла на колени, то ритмически шамкавший рот --



Зовет меня моц Дельвиг милый,

Товарищ юности живой,

Товарищ юности унылой -- 30



то ритмически шамкавший рот поперхнулся лишь кофеем:

"Э... послушайте: уберите-ка пса..."

Пощипывая и кроша французскую булочку, окаменевающими глазами уставлялся в черную, кофейную гущу.

В половине двенадцатого Аполлон Аполлонович, будто вспомнивши что-то, засуетился, заерзал; беспокойно глазами забегал он, напоминая серую мышь; вскочил,-- и бисррными шажками, дрожа, припустился в кабинетную комнату, обнаруживши под распахнутой полой халата полузастегнутые кальсоны.

В кабинетную комнату вскоре заглянул и лакей, чтоб напомнитт, что поданы лошади; заглянул -- и как вкопанный остановился он на пороге.

С изумлением рассматривал он, как от полочки к полочке по бархатистым, всюду тут разостланным коврикам Аполлон Аполлонович перекаатывал тяжелую кабинетную лесенку,-- охая, кряхтя, спотыкаясь, потея,-- и как он взбирклся по лесенке, как с опасностью для собственной жизни он, вскарабкавшись, на томах пальцем пробовал пыль; увидавши лакея, Аполлон Аполлонович пожевал брезгливо губами, ничего не ответил на упоминанье о выезде.

Хлопая переплетом по полке, он потребовал тряпок.

424

Два лакея принесли ему тряпок; тряпки эти пришлось ему передать на полотерной вверх приподнятой щетке (он наверх к себе не пустил никого, да и сам не спустился); два лакея взяли по стеариновой свечке; два лакея стали по обе стороны лесенки с вверх протянутой окаменевшей рукою.

-- "Поднимите-ка свет... Да не-так... И не эдак... Э, да -- выше же: еще повыше..."

К этому времени из-за заневских строений повыклу-бились клочкастые облакс, понавалились хмурые вой-локовидные клубы их ;бил в стекла ветер; в зеленоватой, нахмуренной комнате господствовал полусумрак; выл ветер; и повыше, повыше тянулися две стеариновых свечки по обе стороны лесенки, убегающей к потолку; там из пыльного облака, из-под самого потолка копо-шилися полы мышиного цвета и болталис ьмалиноватые кисти.

-- "Ваше всоковство!"

-- "Ваше ли дело?.."

-- "Ищволите себя утруждать..."

-- "Помилуйте... Где это видано..."

Аполлон Аполлонович Абелухов, действительный тайный советник, там из облака пыли и вовсе не мог их расслышать: какое там! Позабыв все на свете, тряпкою обтирал корешки, ожесточенно похлопывал он томами по перекладинам лесенки; и -- под конец расчихался:

-- "Пыль, пыль, пыль..."

-- "Ишь-ты... Ишь-ты!..."

-- "А ну-ка я... трряпкою: так-с, так-с, так-с..."

-- "Очень хорошо-с!.."

И кидался на пыль с грязной тряпкой в руке.

Был тревожный треск телефона: трезвонило Учреждение; но из желтого домаа ответили на тревожный треск телефона:

-- "Его высокопревсходительство?.. Да... Изволят откушивать кофе... Доложим... Да... Лошади поданы..."

И вторично трещал телефон; на вторичный треск телефона вторично ответили:

-- "Да... да... Все еще сидят за столом... Да уж мы Доложили... Доложим... Лошади поданы..."

Ответили и на третий, уже негодующий треск:

-- "Никак нет-с!"

"Занимаются разборкою книг..."

"Лошади?"

425

-- "Поданы..."

Лошади, постояв, отгяраяились яа хонюшню; кучер сплюнул: выругатьая он не поемел...

........................... .. ....................................

-- "Протру-ка я!" н

-- "Ай, ай, ай!.. Не угодно ли видеть?"

-- "Апчхи..."

И дрожащие желтые руки, вооруженные томами, колотились по полке.

...............................................................

В передней продребезжали звоонки: продребезжали прерывисто; проговорило молчание между двумя толчками звонков; напоминанием молчание это -- напоминанием о чем-то забытом, родном -- пролетело пространство лакированных комнат; и -- непрошенно вошло в кабинет; старое, старое -- тут стояло; и -- подымалось по лесенке.

Ухо выставилось из пыли, голова повернулась:

-- "Слышите?.. Слушайте..."

Мало ли кто мог быть?

Оказаться мог: тот -- Николай Аполлонович, ужаснейший негодяй, беспутник, лгунишка; оказаться мог: этот -- Герман Германович, с бумагами; или там -- Котоши-Котошинский; или, пожалуй, граф Нольден: оказаться, впрочем, могла -- ме-ме-ме -- и Анна Петровна...

Дзанкнуло.

-- "Неужели не слышите?"

-- "Ваше высокопревосходительство, как не слышать: там отворят, небось..."

На дребезжание лишь теперь отозвались лакеи; каменея, они еще продолжали светить.

Только бродивший по коридору Семеныч (все-то он бормотал, все-то он тосковал), перечисляющий скуки ради направления в шифоньере принадлежностей барского туалета:--"Северо-восток: черные галстухи и белые галстухи... Воротнички, манжеты -- восток... Часы -- север"-- только бродивший по коридору Семеныч (все-то он бормотал, все-то он тосковал), только он -- насторожился, встревожился, протянул свое ухо по направлению к дребезжавшему звуку; затопотал в кабинет.

Боевой, верный конь отзывается так на звук рога:

-- "Я осмелюсь заметить: звонят..."

426

Не отзывались лакеи.

Каждый вытянул свою свечку -- под потолок; из-под самого потолка, с верхушечки лестницы, голая голова просунулась в пыльных клубах; отозвался надтреснутый, разволнованный голос:

-- "Да! И я тоже слышал".

Аполлон Аполлонович, оторвавшийся от толстого, переплетенного тома,-- он один отозвался:

-- "Да, да, да..."

-- "Знаете ли..."

-- "Звонят... звонки..."

Невыразимое тут, но обоим что-то понятное, знать они учуяли оба, потому что вздрогнули -- оба: "торопитесь -- бегите -- спешите!.."

-- "Это барыня..."

-- "Это -- Анна Петровна!"

Торопитесь, бегите, спешите: дребезжало опять!

Тут лакеи поставили свечки и протопали в темнеющий коридор (первый протопал Семеныч). Из-под самого потолка в зеленоватом освещении петербургского утра Аполлон Аполлонович Аблеухов -- серая мышиная куча -- беспокойно заерзал глазами; задыхаясь, кое-как стал сползать, покряхтывая, привалившися к перекладинам лестницы волосатою грудью, плечом и щетинистым подбородком; сполз -- да как пустится мелкою дробью по направлению к лестнице с грязною подти-ральной тряпкой в руке да с распахнутой полой халата, протянувшейся в воздухе фантастическим косяком. Вот споткнулся, вот стал, задышал и пальцем нащупал пульс.

...............................................................

А по лестнице подымался уже господин с пушистыми бакенбардами, в наглухо застегнутом вицмундире с обтянутой талией, в ослепительно белых манжетах, с аннинскою звездой на груди, почтительно предводимый Семенычем; на подносике, чуть дрожащем в руках старика, лежала глянцевитая визитная карточка с дворянской короной.

Аполлон Аполлонович с запахнутой полой халата, суетливо выглядывал из-за статуи Ниобеи на сановитого, пушистого старика.

Право же, походил он на мышь.

427



БУДЕШЬ ТЫ, КАК БЕЗУМНЫЙ



Петербург -- это сон.

Коли ты во сне бывал в Петербурге, ты без сомнения знаешь тяжеловесный подъезд: там дубовые двери с зеркальными стеклами; стекла эти прохожие видят-но за стеклами этими никогда не бывают они.

Тяжкоглавая медная булава разблисталась беззвучно из-за зеркала стекол тех.

Там -- покатое, восьмидесятилетнее плечо: оно снится годами тем случайным прохожим, для которых все -- сон и которые -- сон; на покатое это плечо восьмидесятилетнего старика падает и темная треуголка; восьмидесятилетний швейцар так же ярко блистает оттуда и серебряным галуном, напоминая служителя из бюро похоронных процессий при отправлении службы.

Так бывает всегда.

Тяжелая медноглавая булава мирно покоится на восьмидесятилетнем плече швейцара; и увенчанный треуголкой швейцар засыпает года над "Биржевкою". Потом встанет швейцар и распахнет дверь. Днем ли, утгьм ли, под вечер ли ты пройдешься мимо дубовой той двери -- днем, утром, под вечер ты увидишь и медную булавы; ты увидишь галун; ты увидишь -- темную треуголку.

С изумлением остановишься ты пред все тем же видением. То же видел ты и в свой прошлый приезд. Пять лет уже протекло: проволновались глухо события; уж проснулся Китай; и пал Порт-Артур; желтолицыми наводняется приамурский наш край; пробудились сказания о железных всадниках Чингиз-Хана.

Но видение старых годин неизменно, бессмеоно: восьмидесятилетнее плечо, треуголка, галун, борода.

Миг,-- коль тронется белая за стеклом борода, коль огромная прокачается булава, коль сверкнут ослепительно серебристые галуны, как бегущие с желобов ядовитые струйки, угрожающие холерой и тифом жителю подвального этажа,-- коли будет все
Страница 84 из 102 Следующая страница