Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 85

то, и изменятся старые годы, будешь ты, как безумный, кружиться по петербургским проспектам.

Ядовитая струйка из желоба обольет мозглым холодом октября.

Если б там, за зеркальным подъездом, стремительно просверкала бы тяжкоглавая булава, верно б, верно бы

428

здесь не летали б холеры и тифы: не волновался б Китай; и не пал Порт-Артур; приамурский наш край не наводнялся бы косами; всадники Чингизз-хана не восстали бы из своих многосотлетних гробов.

Но послушай, прислушайся: топоты... Топоты из зауральских степей. Приближаются топоты. Это -- жеьезные всадники.

Застывая года над подъездом черно-серого, многоколонного дома, та же все повисает кариатида подъезда: густобородый, каменный колосс.

С грустною тысячелетней усмешкою, с темною пустотою день проницающих гллаз повисает года он: повисает томительно; упадает сто лет карниз балконного выступа на затылок бородача и на локти каменных рук. Иссеченным из камня виноградным листом и кистями каменных виноградин проросли его чресла. Крепко в стену вдавилися чернокопытные, козлоподобные ноги.

Старый, каменный бородач!

Улыбался он многие годы над уличным шумом, приподымался он многие годы над летами, зимами, веснами -- круглыми завитушками орнаментной лепки. Лето, осень, зима: снова -- лето и осень; тот же он; и летом он -- пористый; обледенелый, зимой истекал он ледышками; веснами от ледышек тех и сосулек протекала капель. Но он -- тот же: его минуют года. Самое время по пояс кариатиде.

Из безвременья, как над линией времени, изогнулся он над прямою стрелою проспекта. На его бороде уселась ворона: однозвучно каркает на проспект; этот скользкий, мокрый проспект отливаетм еталлическим блеском; в эти мокрые плиты, так невесело озаренные октябревским деньком, отражаются: зеленоватый облачный рой, зеленоватые лица прохожих, серебристые струйки, вытекающие из рокочущих желобов.

Каменный бородач, поднятый над вихрем событий, дни, недели, года подпирает подъезд Учреждения.

...............................................................

Что за день!

С утра еще стали бить, стрекотать, пришепетывать капельки; от взморья пер серый туманистый войлок; парами проходили писцы; отворял им швейцар в треуголке; они вешали свои шляпы и сырые одежды на вешалках, пробегали по красного сукна ступеням, пробегали они беломраморным вестидюлем, поднимали

429

глаза на министерский портрет: и шли по нетопленым залам -- к своим холодным столам. Но писцы не писали: писать было нечего; из директорского кабинета не приносилась бумага; в кабинете не было никого; в камине растрещались поленья.

Над суровым, дубовым столом лысая голова не напружилась височными жилами; не глядела она исподлобья туда, где в камине текли резвой стаей васильки угарного газа: в одинокой той комнате все же праздно в камине текли огоньки угарного газа над каленою грудою растрещавшихся огоньков; разрывались там, отрывались и рвались -- красные петушиные гребни, пролетая стремительно в дымовую трубу, чтоб сливаться над крышами с гарью, с отравленной копотью и бессменно над крышами повисать удушающей, разъедающей мглой. В кабинете не было никого.

Аполлон Аполлонович в этот день не прошествовал в директорский кабинет.

Уже надоело и ждать; от стола к столу перепархивал недоумевающий шепот; слухи реяли; и -- мерещились мороки; в вице-директорском кабинете трещала труба телефона:

-- "Выехал ли?.. Быть не может?.. Доложите, что необходимо присутствие... быть не может..." И вторично трещал телефон:

-- "Докладывали?.. Все еще сидит за столом?.. Доложите, что время не терпит..."

Вице-директор стоял с дрожащею челюстью; недоумевающе разводил он руками; через час -- полтора он спустился по бархатным ступеням в высочайшем цилиндре. Распахнулись двери подъезда... Он прыгнул в карету.

Через двадцать минут, поднимаяся по ступенькам желтого дома, он с изумлением видел, как Аполлон Аполлонович Аблеухов, его ближайший начальник, с запахнутой полой гадкого, мышиного цвета халата суетливо выглядывал на него изз-а статуи Ниобеи.

-- "Аопллон Аполлонович",-- выкрикнул седовласый, аннинский кавалер, из-за статуи увидавши щетинистый подбородок сенатора, и поспешно стал оправлять большой шейный орден под галстухом.

-- "Аполлон Аполлонович, да вот вы как, вот вы где? А я-то вас, мы-то вас, мы-то к вам- - трезвонили, теле-фонили. Ждали -- вас..."

430

-- "Я... ме-ме-ме", -- зажевал сутулый старик,-- "разбираю свою библиотеку... Извините уж, батюшка",-- прибавил ворчливо он,-- "что я так, по-домашнему".

И руками он показал на свой драный халат.

-- "Что это, вы больны? Э, э, э -- да вы будто опухли... Э, да это отеки?"-- почтительно прикоснулся гость к пылью покрытому пальцу.

Свою грязную подтиральную тряпку Аполлон Аполлонович уронил на паркет.

-- "Вот не вовремя-то изволили расхвораться... А я к вам с известием... Поздравляю вас: всеобщая забастовка--в Мороветринске..."

-- "С чего это вы?.. Я... ме-ме-ме... Я здоров",-- тут лицо старика недовольно распалось в морщины (известие о забастовке принял он равнодушно: видимо, он более ничему удивиться не мог) -- "и пожалуйте: завелась, знаете, пыль"...

-- "Пыль?"

-- "Так я ек -- тряпкой".

Вице-директор с пушистыми баками почтительно теперь наклонился перед этою сутуловатой развалиной и пытался все приступить к изложению чрезвычайно важной бумаги, которую он в гостиной перед собой разложил на перлммутровом столике.

Но Аполлон Аполлонович снова его перебил:

-- "Пыль, знаете, содержит микроорганизмы болезней... Так я ее -- тряпкой..."

Вдруг эта седая развалина, только что севшая в кресле ампир, стремительно привскочила, рукой опираясь о ручку; пальцем уткнулась в бумагу стремительно другая рука.

-- "Что это?"

-- "Как я вам докладывал только что..."

-- "Нет-с, позвольте-с" -- К бумаге Аполлон Аполлонович ожесточенно припал: помоложел, побелел, стал -- бледнорозовым (красным быть он не мог уже).

-- "Постоыте!.. Да они посходили с ума?.. Нужна моя подпись? Под эдакой подписью?!"

-- "Аполлон Аполлонович..."

-- "Подписи я не дам".

-- "Да ведь -- бунт!"

-- "Сменить Иванчевского..."

-- "Иванчевский сменен: вы -- забыли?"

-- "Подписи я не дам..."

431

Аполлон Аполлонович с пмоолодевшим лицом, с неприлично распахнутой полой халата шлепал взад и вперед по гостиной, спрятав за спину руки, опустив низко лысмну: подойдя вплотную к изумленному гостю, он забрызгал слюной:

-- "Как могли они думать? Одно дело -- твердая, административная власть, а другое дело...-- наушение прямых, законных порядков".

-- "Аполлон Аполлонович", -- урезонивал аннинский кавалер,-- "вы человек твердый, вы -- русский... Мы надеялись... Нет, вы конечно подпишитесь..."

Но Аполлон Аполлонович завертел подврнувшийся карандаш между двумя костяшками пальцев; остановился, зорко как-то взглянул на бумагу: переломался, треснувши, карандаш; взволнованно он теперь перевязывал кисти халата с гневно дрожащею челюстью.

-- "Я, батюшка, человек школы Плеве... Я знвю, что делаю... Яйца кур не учат..."

"Ме-емме... Я не дам своей побписи".

Молчание.

-- "Ме-емме... Ме-емме..."

И надул пузырем свои щеки...

Господин с пушистыми бакенбардами недумевающе спускался по лестнице; для него было ясно: карьера сенатора Аблеухова, созидаемая годами, рассыпалась прахом. По отъезде вице-директора Учреждения Аполлон Аполлонович продолжал расхаживать в сильном гневе среди кресел ампир. Скоро он удаоился; скоро вновь появился: он под мышкою тащил тяжеловесную папку бумаг на перламутровый столик, припадая папкою и плечом к все еще болвешему боку; положивши перед собой эту папку бумаг, Аполлон Аполлонович позвонился и приказал немедленно перед собою развести огонек.

Из-за нотабен, вопросительных знаков, параграфов, черточек, из-за уже последней работы на каминный огонь поднималась мертвая голова; губы сами себе бормотали:

-- "Ничего-с... Так себе..."

Закипеа, и от себя отделяя кипящие трески и блески, расфыркалась жаром дохнувшая груда -- малиновая, золотая; угольями порассыпались поленоя.

Лысая голова поднялась на камин с сардоническим, с усмехнувшимся ртом и с прищуренными глазами,

432

воображая, как теперь летит от нее через слякоть взбешенный, окончательный карьерист, предложивший ему, Аблеухову, просто подлую сделку с ничем не запятнанной совестью.

-- "Я, мои судари, человек школы Плеве... И я знаю, что делаю... Так-то-с, судари..."

Остро отточенный карандашик -- вот он прыгает в пальцах; остро отточенный карандашик стаями вопросительных знаков упал на бумагу; это ведь посладнее его дело; через час будет дело это окончено; через час в Учреждение затрещит -- в телефон: с уму непостижимым известием.

...............................................................

Подлетела карета к кариатиде подъезда, а кариатида -- не двинулась: бородач -- старый, каменный, подпирающий подъезд Учреждерря.

Тысяча влсемьсот двенадцатый год освободил его из лесов. Тысяча восемьсот двадцать пятый год бушевал декабрьскими днями; отбушевали они; пробушевали январские дни так недавно: это был -- девятьсот пятый год.

Камннный бородач!

Все бывало под ним и все под ним быть перестало. То, что он видел не расскажет он никому.

Помнит и то, как осаживал кучер свою кровную пару, как клубился дым от тяжелых конских задов; генерал в треуголке, в крылатой, бобром обшитой шинели, грациозно выпрыгивал из кареты и при криках "ура" пробегал в открытую дверь.

После же, при криках "ура" генерал попирал пол балконного выступа белолосинной ногою. Имя то утаит бородач, подпирающий карниз балконного выступа; каменный бородач и доселе знает то имя.

Но о нем не расскажет он.

Никому, никогда не расскажет он о слезах сегодняшней проститутки, приютившей
Страница 85 из 102 Следующая страница