Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 86

ся ночью под ним на ступенях подъезда.

Не расскажет он никому о недавних наездах миристра: был тот в цилиндре; и была у него в глазах -- зеленоватая глубина; поседевший министр, выходя из легеньких санок, гладил холеный ус серой шведской перчаткой.

Он потом стремительно пробегал в открытую дверь, чтоб задумыватьяс у окон.

433

Бледное, бледное лицевое пятно, прижатое к стеклам, выдавалось -- оттуда вон; не угадал бы случайный прохожий, глядя на это пятно, в том прижатом пятне -- не угадал бы случайный прохожий в том прижатом пятне повелительного лица, управляющего отсюда российскими судьбами.

Бородач его знает; и -- помнит; но рассказать -- не расскажет -- никому, никогда!..



Пора, мой друг, пора; покоя сердце просит...

Бегут за днями дни, и каждый день уносит

Частицу бытия; а мы с тобой вдвоем

Располагаем жить; а там -- глядь: и умрем 31.



Так говаривал своему одинокому другу посе&евший, одинокий министр, теперь почивающий.



И нет его -- и Русь покинул он,

Взнесенну им...32



И -- мир его праху...

Но швейцар с булавой, засыпающий над "Биржевкою", измученное лицо знавал хорошо: Вячеслава Константиновича 33, слава Богу, в Учреждении еще помнят, а блаженной памяти императора Николая Павловича в Учреждении уж не помнят: помнят белые залы, колонны, перила.

Помнит каменный бородач.

Из безвременья, как над линией времени, изогнулся он над прямою ль стрелою проспекта, иль над горькой, соленой, чужой -- человеческою слезой?



На свете счастья нет, а есть покой и воля...

Давно желанная мечтается мне доля:

Дасно, усталый раб, замыслил я побег

В обитель дальнюю трудов и чистых нег 34.



...............................................................

Приподымается лысая голова,-- мефистофельский, блеклый рот старчески улыбается вспышкам; вспыгками пробагровеет лицо; глаза -- опламененные все же; и все же -- каменные глаза: синие -- и в зеленых провалах! Холодные, удивленные взоры; и -- пустые, пустые. Мо-роками поразожглись времена, солнца, светы. Вся жизнь -- только морок. Так стоит ли? Нет, не стоит:

-- "Я, судари мои, школы Плеве... Я, судари мои... Я -- ме-ме-ме..."

Падает лысая голова.

434

...............................................................

В Учреждении от стола к столу перепархивал шепот; вдруг дверь отворилась: пробежал к телефону чиновник с совершенно белым лицом.

-- "Аполлон Аполлонович... выходит в отставку..."

Все вскочили; расплакался столоначальник Легонин; и возникло все это: идиотский гул голосов, ног неровные топоты, из вице-директорской комнаты вразумительный голос; и -- треск телефона (в департамент девятый); вице-директор стоял с дрожащею челюстью; в руке его кое-как плясала телефонная трубка: Аполлон Аполлонович Аблеухов, собственно, уже не был главой Учреждения.

Через четверть часа, в наглухо застегнутом вицмундире с обтянутой талией седовласый вице-директор с аннинской звездой на груди уже отдавал приказания; через двадцать минут свежевыбритый и волнением молодеющий лик проносил он по залам.

Так совершилось событие неописуемой важности.



ГАДИНА



Закипевшие воды канала бросились к тому месту, где с оголтелых пространств Марсова Поля ветер ухал в суками стонавшую чащу: что за страшное место!

Страшное место увенчивал великолепный дворец; вверх протянутой башнею напоминал он причудливый замгк: розово-красный, тяжелокаменный; венценосец проживал в стенах тех; не теперь это было; венценосца того уже нет 35.

Во царствии Твоем помяни его душу, о, Госмоди!

Розово-красный дворец выступал своим вверх протянутым верхом из гудящей гущи узловатых, совершенно безлистных суков; суки протянулись там к небу глухими порывами и, качаясь, ловили бегущие хлопья туманов; каркая, вверх стрельнула ворона; взлетела, прокачалась над хлопьями, и обратно низринулась.

Пролетка пересекала то место.

Полетели навстречу два красненьких, маленьких домика, образовавших подобие выездной арки н площади перед дворцом 36; слева площади древрсная куча угрожала гудением; и будто наваливалось кренящимися верхами стволов; шпиц высокий вытарчивал из-за туманистых хлопьев.

435

Конная статуя вычернялась неясно с отуманенной пло щади; проезжие посетители Петербурга этой статуе не уделяют внимания; я всегда подолгу простаиваю перед ней: великолемная статуя! 37 Жалко только, что какой-то убогий нсамешник при последнем проезде моем золотил ее цоколь.

Своему великому прадеду соорудил эту статую самодержец и правнук38, самодержец проживал в этом замке; здесь же кончились его несчастливые дни -- в розовокаменном замке; он не долго томился здесь; он не мог здесь томиться; меж самодурною суетой и порывами благородства разрывалась душа его; из разорванной этой души отлетел младенческий дух.

Вероятно, не раз появлялась курносая в белых локонах голова в амбразуре окра; вон окошко -- не из этого ль? И курносая в локонах голова томительнш дозирала пространства за оконными стеклами; и утопали глаза в розовых угасаниях неба; или же: упирались глаза в серебряную игру и в кипения месячных отблесков в густолиственной куще; у подъезда стоял павловец-часовой в треугольной шапке с полями и брал ружьем на караул при выходе золотогрудного генерала в андреевской ленте 39, направлявшегося к золотой, расписанной акварелью акрете; красно-пламенный высился кучер с приподнятых козел; на запяткпх кареты стояли губастые негры.

Император Павел Петрович, окинувши взглядом все это, возвращался к саантиментальному разговору с кисей-но-газовой фрейлиной, и фрейлина улыбалась; на ланитах ее обозначались две лукавые ямочки, и -- черная мушка.

В роковую ту ночь в те же стекла втекалр лунное серебро, падая на тяжелую мебель императорской опочивальни; падало оно на постель, озолощая лукавого, мечущего искры амурчика; и на бледной подушке вырисовывался будто тушью набросанный профиль; где-то били куранты; откуда-то намечались шаги... Не прошло и трех мгновений -- и постель была смята: в месте бледного профиля отенялась вдавлина головы; простыни были теплы; опочившего -- не было; кучечка беелокудерных офицеров с обнаженными шашками наклонила головы к опустевшему ложу; в запертую дверь сбоку ломились; плакался женский голос; вдруг рука розовогубого офицера приподняла тяжелую оконную штору; из-под спущенной кисеи, на 436

окне, в сквозном серебре,-- там дрожала черная, тощая тень.

А луна продолжала струить свое легкое серебро, падая на тяжелую мебель импермторской спальни; падало оно на постель, озолощая блеснувшего с изголовья амурчика; падало оно и на профиль, смертельно белый, будто прочерченный тушью... Где-то били куранты; в отдалении отовсюду топотали шаги 40.

...............................................................

Николай Аполлонович бессмысленно озирал это мрачнге место, не замечая и вовсе, что бритая физиономия его везущего подпоручика от времени и до времени поворачивалась на своего, с позволения заметить, соседа; взгляд, которым окидывал подпоручик Лихутин свою везомую жертву, казался исполненным любопытства; неспокойно вертелся он всю дорогу; всю дорогу толкался он боком. Николай Аполлонович понемногу догадывался, что Сергею Сергеевичу его касаться невмготу... хотя бы и боком; и вот он пихался, награждая попутчика мелкой дробью толчков.

В это время ветер сорвал с Абьеухова итальянскую шляпу с полями, и непроизвольным движением этот последний поймал ее на коленях у Сергея Сергеевича; на мгновение он прикоснулся и к костенеющим пальцам, но пальцы Сергея Сергеича дрогнули и с явным гадливым испугом отскочили вдруг вбок; угловатый локоть задвигался. Подпоручик Лихутин теперь, вероятно, испытывал не прикосновение к коже знакомого и, можно сказать, закадычного товарища детства, а... гадины, которую... пришибают... на месте...

Аблеухов приметил тот жест; в свой черед стал с испугом присматриваться и он к своему товарищу детства, с кем он был когда-то на ты; этот ты, Сережва, то есть Сергей Сергеич Лихутин, со времени их последнего Разговора помолодел, ну, право,-- лет на восемь, именно превратившись в "Сережку" из Сергея Сергеича; но теперь-то уж этот "Сережка" с подобострастием не внимал парениям аблеуховской мысли, как во время оно, на бузине, в старом дедовском парке тому назад -- восемь лет;п рошло восемь лет; и все восемь лет изменили: бузина сломалась давно, а он..-- подобострастно поглядывал он на Сергея Сергеича.

Их неравные отношения опрокинулись; и все, все -- пошло в обратном порядке; идиотский вид, пальтецо,

437

толчки угловатого локтя и прочие жесты нервозности, прочитанные Николаем Аполлоновичем, кмк жесты презрения,-- все, все это наводило на грустные разпышления о превратности человеческих отношенийй; наводило на грустные размышления и это ужасное место: розово-красный дворец, дико воющий и в небо вороной стреляющий сад, два красненьких домика и конная статуя; впрочем, сад, замок, статуя уже остались у них за плечами.

И Аблеухов осунулся.

-- "Вы, Сергей Сергеевич, оставляете службу?"

-- "А?"

-- " Службу..."

-- "Как видите..."

И Сергей Сергеевич на него поглядел таким взором, как будто он доселе не знал Аблеухова; он его оглядел от головы и до ног.

-- "Я бы вам, Сергей Сергеевич, посоветовал приподнять воротник: у вас простужено горло, а при этой погоде, в самом деле, ничего не стоит -- легко..."

-- "Что такое?"

-- "Легко схватить жабу".

-- "И по вашему делу",-- глухо буркнул Лихутин; раздалось его суетливое фырканье.

-- "?"

-- "Да я не о горле... Службу я оставляю по вашему делу, то есть не по вашему делу, а именно: благодаря вам".

-- "Намек",-- чуть было не воскликнул Николай Аполлонович и поймал снова взгляд: на знакомых так никогдс не гляядт, а глядят так, пожалуй, на небывалое заморское диво,
Страница 86 из 102 Следующая страница