Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 91

го старца: прочертились, осмыслились, стали резными какими-то; лицо -- белое, бледно-белое -- стало самосветящимся ликом, обливающим самосветящимся кипятком; наоборот: лицо подпоручипа стало ярко-морковного цвета; выбритость еще более поглупела, а кургузенький пиджачок еще более закургузилс...

...............................................................

-- "Я, Сергей Серггеевич, удивляюсь вам... Как могли вы поверить, чтобы я, чтобы я... мне приписывать согласие на ужасную подлость... Между тем как я -- не подлец... Я, Сергей Сергеевич,-- кажется, еще не отпетый мошенник..."

Николай Аполлонович, видимо, не мог продолжать; и он -- отвернулся; отвернувшись, повернулся опять...

...............................................................

Из теневого угла, будто сроенная, выступала гордая, сутуло-изогнутая фигура, состоящая, как подпоручику показалось, из текучих все светлостей,-- со страдальчески усмехнувшимся ртом, с василькового цвета глазами; белольняные, светом стоящие волосы обпазовали опрозраченный, будто нимбовый круг над блистающим и высочайшим челом; он стоял с разведенными кверху ладонями, негодующий, оскорбленный, прекрасный, весь приподнятый как-то на кровавом фоне обой: были красного цвета обои.

Он стоял -- с болтающимся на шее кашне и с одной только фалдою: другую -- увы -- оторвали...

Так стоял он: из глазных громадных провалов на подпоручика неотрывно глядела холодная, огромная пустота, темнота; прилипала и леденила; подпоручик Лихутин отчего-то почувствовал тут, что он со всею своей физической силою, здравостью (он думал, что здрав он) и более того, с благородством,-- только мреющий морок; так что стоило Аблеухову с тем сверкающим видом приблизиться к подпоручику, как подпоручик, Сергей Сергеевич, стал явственно от него отступать.

-- "Да я верю вам, верю вам",-- растерянно замахал он руками.

-- "Я, видите ли", -- окончательно законфузился он,-- "не сомневался нисколько... Мне, право, стыдно... Взволнован я... Мне жена рассказсла... Ей записку эту подкинули... Она и прочла -- разумеется, распечатала по

458

ошибке",-- для чего-то солгал он и покраснел, и потупился...

-- "Раз записка мне была распечстана",-- тут придрался злорадно сенаторский сын,-- "то"...-- пожал он плечами,-- "то Софья Петровна, конечно, вправе была это звучало иронией) рассказать вам, как мужу, и самое содержание", -- процеживал Николай Аполлонович надменнейшим образом; и -- продолжал наступать.

-- "Я... я... погорячился",-- защищался Лихутин: взгляд его упал на злосчастную фалду, и к фалде он прицепился.

-- "Фалду это, не беспокойтесь: я сам пришью..." Но Николай Аполлонович с чуть-чуть-чуть улыбнувшимся ртом -- самосветящийся, стройный -- укоризненно продолжал потряхивать ладонями в воздухе:

-- "Вы не ведали, что творили" 43.

Темно-васильковые, темно-синие его очи и светом стоящие волосы выражали смутную, неизъяснимую грусть:

-- "Идите же: доносите, не верьте!.."

И отвернулся...

Плечи широкие заходили прерывисто... Николай Аполлонович безудерюно плакал; вместе с тем: Николай Аполлонович, освободившись от грубого, жвотного страха, стал и вовсе бесстрашным; и более: в ту минуту он даже хоте пострадать; так по крайней мере он себя ощутил в ту минуту: ощутил себя отданным на терзанье героем, страдающим всенародно, позорно; тело его в ощущениях было -- телом истерзанным; чувства ж были разорваны, как разорвано самое "я"; из разрыва же "я" -- ждал он -- брызнет слепительный светоы и голос родимый оттуда к нему изречет, как всегда,-- изречет в нем самом: для него самого:

-- "Ты страдал за меня: я стою над тобою".

Но голоса не было. Светоча тоже не было. Была -- тьма. Самое чувство, вероятно, оттого и возникло, что только теперь понял он: от встречи на Невском до этой последней минуты незаслуженно оскорбляли его; привезли насильно сюда, протащили -- проволокли в кабинеьик: насильно; и -- оторвали здесь, в кабинетике, сюртучную фалду; ведь и так непрерывно страдал он -- двадцать четыре часа: так за что ж должен был сверх того пережить он и страх перед оскорблением действием? Почему ж не было примиренного голоса: "Ты страдал за

459

меня?" Потому что он ни за кого не страдал: пострадал за себя... Так сказать, расхлебывал им самим заваренную кашу из безобразных событий. Оттого и голоса не было. Светоча тоже не было. В месте прежнего "я" была тьма. Этого он не выдержал: плечи широкие заходили прерывисто.

Он отвернулся: он плакал.

-- "Право же",-- раздалось у него за спиной и прими-ренно, и кротко,-- "ошибся, не понял я..."

В голосе этом все же был и оттенок досады: стыда и... досады; и Сергей Сергеевич стоял, закусивши больно губу; уж не жалел ли только что усмиренный Лихутин, что ошибся он, что врага-то, пожалуй, не пришибить: ни вот этим вот кулаком, ни благородством; так точно бешеный бык, раздразненный красным платком, бросается на противника и -- налетает на железные перекладины клетки: и стоит, и мычит, и не знает, что делать. На лице подпоручика изображалась борьба неприятных воспоминаний (разумеется, домино) и благороднейших чувств; противник же, подставляя все спину и плача, неприятно так приговаривал:

-- "Пользуясь своим физическим превосходством, вы меня... в присутствии дамы проволокли, как... как..."

Благороднейший порыв победил; Сергей Сергеич Лихутин с протянутою рукой пересек кабинетик; но Николай Аполлонович, повернувшись (на реснице его задрожала слезинка), голосом, задушенным от его объявшего бешенства и от -- увы!-- самолюбия, пришедшего слишком поздно, так отрывисто произнес:

-- "Как... как... тютьку..." 44

Протяни ему руку он, -- Сергей Сергеич почел бы себя счастливейшим человеком: на лице бы его заиграло полное благодушие; но порыв благородства, точно так же, как бешенства, тут же у него закупорился в душе; пал в пустую тьму порыв благородства.

-- "Вы хотели, Сергей Сергеевич, убедиться?.. Что я -- не отцеубийца?.. Нет, Сергей Сергеевич, нет: надь было подумать заранее... Вы же вот, как... как тютьку. И -- оторвали мне фалду"...

-- "Фалду можно подшить!"

И прежде чем Аблеухов опомнился, Серге йСергеевич бросился к двери:

-- "Маврушка!... Черных ниток!.. Иголкку..."

Но раскрытая дверь чуть было не ударилась в Софью

460

Петровну, которая тут за дверью подслушивала; уличенная, она отспочила, но -- поздно; уличенная и красная, как пион, была она поймана; и на них -- на обоих -- бросала оа негодующий, уничтожающий взгляд. Между ними троими лежала сюртучная фалда.

-- "А?... Сонечка..."

-- "Софья Петровна!..."

-- "Я вам помешала?..."

-- "Поди-ка... Вот Николай Аполлонович... Знаешь ли... оторвал себе фалду... Ему бы..."

-- "Нет, не беспокойтесь, Сергей Сергеич; Софья Петровна -- сделайте одолжение..."

-- "Ему бы пришить".

Но уже Николай Аполлонович с перекошенным от глупого положения ртом, рукавом утирая предательские ресницы и припадая на все еще хромавшую ногу, появился в комнате с Фудзи-Ямами... в трепаном сюртуке, с одною висящею фалдою; приподымая итальянский свой плащ, поднял голову и, увидевши переплет потолка, для соблюдения приличий перекошенный рот свой обратил на Софью Петровну.

-- "А скажите, Софья Петровна, у вас какая-то перемена: на потолке у вас что-то такое... Какая-то неисправность: работали маляры?"

Но Сергей Сергеевич перебил:

-- "Это я,-Николай Аполлонович: я... чинил потолки..." Сам же он думал:

-- "А? скажите плжалуйста: нынешней ночью -- недоповесился; недообъяснился -- теперь..."

Николай Аполлонович, уходя, прохромал через зал; упадая с плеча, проволочился за ним черным шлейфом фантастический плащ его.

...............................................................

Из-за нотабен, вопросительных знаков, параграфов, черточек, из-за уже последней работы поднимается лысая голова; и -- опять упадает. Закипела, и от себя отделяя кипящие трески и блески, расфыркалась жаром Дохнувшая груда -- малиновая, золотая; угольями порассыпались поленья,-- и лысая голова поднялась на камин с сардонически усмехнувшимся ртом и с прищуренными глазами; вдруг губы отогнулись испуганно.

Что это?

Во все стороны поразвились красные, кипящие светочи -- бьющиеся огни, льющиеся оленьи рога: заветвились и отовсюду вылизываются,--

461

древовидные, золотые сквонзые; повыкидались из красного, каминного жерла; кидаются на стены: побежал, расширяясь, камин, превращался в каменпый и темничный мешок, где застыли (вдруг стали, вдруг замерли) все текучие светлости, пламена, темно-васильковые угарные газы и гребни: в опроз-раченном свете -- там сроилась фигура, приподнятая под убегающий свод и сутуло протянутая; тянутся красные, пятипалые руки -- попаляющие прикосновением огней.

Что это?

-- Вот -- страдальчески усмехнувшийся рот, вот -- глаза василькового цвета, вот -- светом стоящие волосы: облеченный в ярость огней, с искрою пригвожденными в воздухе широко раздвинутыми руками, с опрокинутыми в воздухе ладонями -- ладонями, которые проткнуты,--

-- крестовидно раскинутый Николай Аполлонович там страдает из светлости светов и указует очами на красные ладонные язвы; а из разъяятого неба льет ему росы прохладный ширококрылый архангел -- в раскаленную пещь...--

-- "Он не ведает, что творит..."

Вдруг...-- головокружительный треск, шипение, фыркагье: светлые светлости, всколебавшися, разорваллись на части, разметая страдальческий образ водоворотами искр.

...............................................................

Через четверть часа он велел заложить лошадей; через сорок минут прошествовал он в карету (это видели мы в предыдущей главе); через час карета стояла среди праздной толпы; и -- только ли праздной?...

Что-то случилось тут.

Полувершковое пространство, или стенка кареты, отделяло Аполлона Аполлоновича от мятежной толпы; ко
Страница 91 из 102 Следующая страница