Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 92

ни храпели, а в стеклах кареты Аполлон Аполлонович видел все головы: котелкт, фуражки и, главное, манджурские шапки; видел пару он на себя устремленных, негодующих глаз; видел он и разорванный рот оборванца: поющий рот (пели). Оборчанец, увидевши Аблеухова, что-то грубо кричал:

-- "Выходите, эй, видите: нет проезду".

К голосу оборванца присоединились голоса оборванцев.

462

Тогда пАоллон Аполлонович Аблеухов, во избежание неприятностей, по принуждению толпы должен был приоткрыть каретное дверце; оборванцы увидели вылезающего старика с дрожащей губой, придерживающего перчаткою край цилиндра: Аполлон Аполлонович видел пред собой орущие рты и высокое древко: отрываясь от деревянного древка, по воздуху гребнями разрывались, трепались и рвались легкосвистящие лопасти красного кумпчевого полотнища, плещущего в пустоту:

-- "Эй вы, шапку долой!"

Аполлон Аполлонович снял цилиндр и поспешно срал тискаться к тротуару, бросив карету и кучера; скоро он семенил по направлению, противоположному роящейся массе; черные тут фигурки повылились из магазинов, дворов, боковых проспектов, трактиров; Аполлон Аполлонович выбивался из сил: и -- выбился в боковые, пустые проспекты, откуда... летели... казаки...

...............................................................

Уж казацкий отряд пролетел; опорожнилось место; виднелися спины мчащихся к полотнищу казаков; и виднелась спина быстро бегущего старичка в высочафшем цилиндре.



ПАСИАНСИК



На столе кипел самовар; с этажерки отбрасывал металлический глянец совершенно новенький, совершенно чистенький самоварчик; самовар же, который кипел на столе, был невычищен, грязен; совершенно новенький самоварчик ставился при гостях; без гостей на стол подавалося просто кривое уродище: громко оно хрипело, сопело; и порою стреляло из дырочек красной искрой. Накатала катышки белого хлебм невоспитанная чья-то рукп; и они порасплющились на скомканной скатерти в пятнах; под недопитым стаканом прокисшего чая (прокисшего от лимона) неопрятно сырело пятно; и стояла та-релка с объедками холодной котлеты и с картофельным холодным пюре.

Ну и где же были роскошные волосы? Вместо них выдавалась косица.

Вероятно, Зоя Захаровна Флнйш носила парик (при гостях разумеется); и -- кстати заметить: вероятно, она беззастенчиво красилась, потому что мы ее видели роскошноволосой брюнеткой, с эмалированной, слишком гладкою кожей; а теперь перед нами была просто старая

463

женщина с потным носом и с крысиной косичкой; на ней была кофточка: и, опять-таки, грязная (вероятно, ночная).

Липпанченко сидел, полуотвернувшись от чайного столика, подставляя и Зое Захаровне, и грязному самовару квадратную, сутуловатую спину. Перед Липпанченко лежал полуразложенный пасьянс, заставляющий предполагать, что Липпанченко после ужина принялся за обычное препровождение вечера, благотворно влияющее на нервы, но -- был потревожен: неохотно он оторвался от карт; призошел продолжительный разговор, во время которого были, конечно, забыты: стакан чаю, пасьянс и все прочее.

После же этого разговора Липпанченко и повернулся спиной: спиной к разговору.

Он сидел без крахмаььного воротничка, без пиджака, с расстегнутым поясом, очевидно, давившим живот, отчего меж жилетом и съезжающими штанами (темно-желтого цвета -- все теми же) предательски выдался язычок неудобной крахмальной сорочки.

Мы застали Липпанченко в то мгновение, когда он задумчиво созерцал, как черное от часов ползло с шелестением пятно таракана; они водились на дачке: огромные, черные; и водились в обилии,-- в таком несносном обилии, что, несмотря на свет лампы, -- и в углу шелестело, и из щели буфета по временам вытарчивал усик.

От созерцания ползущего таракана был оторван Липпанченко плаксивыми причитаньями своей спутницы жизни.

Чайный поднос от себя отодвинула Зоя Захаровна с шумом, так что Липпанченко вздрогнул.

-- "Ну?.. И что же такое?.. И отчего же такое?"

-- "Что такое?"

-- "Неужели верная женщина, сорокалетняя женщина, вам отдавшая жизнь,-- женщина, такая, как я..."

И локтями упала на стол: один локоть был прорван, а в прорыве виднелась старая, поллекшая кожа и на ней расчесанный, вероятно, блошиный укус 45.

-- "Что такое вы там лепечете, матушка: говорите яснее..."

-- "Неужели женщина, такая, как я, не имеет права спросить?.. Старая женщина" -- и ладонями позакрывала лицо она: выдавался лишь нос да два черных топорщились глаза.

464

Липпанченко повернулся на кресле.

Видимо, слова ее позадели его; на мгновение высиупило на лице подобие гнетущего угрызения; он не то с вялой робостью, а не то просто с детским капризом поморгал двумя глазками; видимо, он хотел что-то высказать; и видимо,-- высказать он боялся; что-то такое он теперь медленно соображал, -- уж не то ли, как в душе его спутницы отозвалось бы страшное признание это; голова Липпанченки опустилась; он сопел и глядел исподлобья. Но позыв к правдивости оборвался; и самая правдивость упала в глухое душевное дно. Он принялся за пасианс:

-- "Гм: да, да... На шестерку пятерку... Где дама?.. Тут дама... И -- заложен валет..."

Вдруг он бросил на Зою Захаровну испытующий, подозревающий взгляд, и его короткие пальцы с золотистою шерстью перенесли стопочку карт: от стопочки карт -- к другой стопочке карт.

-- "Ну,-- и выдался пасиансик..." -- продолжал он сердито раскладывать ряды карт.

Начисто протертую чашку Зоя Захаровна бережно понесла к этажерке, припадая на туфли.

-- "Ну?.. И отчего же сердиться?"

Теперь, припадая на туфли, она заходила по комнате; раздавалось пришлепыванье (тараканий ус спрятался в буфетную щель).

-- "Да я, матушка, не сержусь",-- и опять испытующий взгляд бросил он на нее: сложив руки на животе и выпячивая корсетом нестянутый и почтенный живот, на ходу она трепетала отвисающим подбородком; и тихонько к нему подошла, и тихонько тронула за плечо:

-- "Вы спросили бы лучше, почему я вас спрашиваю?.. Потому что все спрашивают... Пожимают плечами... Так уж думаю я",-- навалилась на кресло она и животом, и грудями,-- "лучше мне все узнать"...

Но Липпанченкко, закусивши губу, с беспокойною деловитостью ряд за рядом раскладывал карты.

Он-то, Липпанченко, помнил, что завтрашний день для него необычаен по важности; если завтра не сумеет он оправдать ее перею ними, не сумеет стряхнуть угрожающей тяжести на него обрушенных документов, то ему -- шах и мат. И он, помня все это, только посапывал носом:

-- "Гм: да-да... Тут свободное место... Делать нечего: короля в свободное место..."

465

И -- не выдержал он:

-- "Говорите, что спрашивают?.."

-- "А вы думали -- нет?"

-- "И приходят в отсутствие?.."

"Приходят, приходят: и пожимают плечами..."

Липпанчеоко бросил карты:

-- "Ничего не выйдет: позаложены двойки..."

Видно было, что он волновался.

В это время из спальни Липпанченко что-то жалобно прозвенело, как будто бы там открывали окошко. Оба они повернули головы к спальне Липпанченко; осторожно обс молчали: кто бы мог это быть?

Верно Том, сенбернар.

-- "Да поймите, странная женщина, что ваши вопросы" -- тут Липпанченко, охая, встал,-- для того ли, чтобы удостовериться о причине странного звука, для того ли, чтобы увильнуть от ответа.

-- "Нарушают партийную..." -- отхлебнул он глоток совершенно кивлого чаю -- "дисциплину..."

Потягиваясь, он прошел в открытую дверь,-- в глубину, в темноту...

-- "Да какая же, Коленька, со мной-то партийная дисциплина",-- возразила Зоя Захвровна, подперев ладонью лицо, и опустила вниз голову, продолжая стоять над пустым теперь креслом...-- "Вы подумайте только..."

Но она замолчала, потому что кресло пустело; Липпанченко оттопатывал по направлению к спальне; и рассеянно перебегала по картам -- она.

Шаги Липпанченко приближались.

-- "Между нами тайн не было..." -- Это она сказала себе.

Тоьчас же она повернула голову к двери -- к темноте, к глубине -- и взволнованно звговорила она навстречу топотавшему шагу:

-- "Вы же сами не предупредили меня, что и разговаривать-то нам с вами, в сущности, не о чем (Липпанченко появился в дверях), что у вас теперь тайны, а вот меня..."

-- "Нет, так это: в спальне нет никого" -- перебил он ее...

-- "Меня досаждают: ну и -- взгляды, намеки, расспросы... Были даже..."

Рот его скучающе разорвался в зевоте; и расстегивая свой жилет, недовольно пробормотал себе в нос:

-- "Ну и к чему эти сцены?"

466

"Были даже угрозы по вашему адресу..."

Пауза.

-- "Ну и понятно, что спрашиваю... Чего раскричались-то? Что такое я сделала, Коленька?.. Разве я не люблю?.. Разве я не боюсь?"

Тут она обвилась вокруг толстой шеи руками. И -- хныкала:

-- "Я -- старая женщина, верная женщина..."

И он видел у себя на лице ее нос; нос -- ястребиный; верней -- ястребинообразный; ястребиный, если бы -- не мясистость: нос -- пористый; эти поры лоснились потом; два компактных пространства в виде сложенных щек исчертились нечеткими складками кожи (когда не было уж ни крема, ни пудры) -- кожи, не то, чтобы дряблой, а -- неприятной, несвежей; две морщины от носа явственно прорезались под губы, вниз губы эти оттягивали; и уставились в глазки глаза; можно сказать, что глаза вылуплялись и назойливо лезли -- двумя черными, двумя жадными пуговицами; и глаза не светились.

Они -- только лезли.

-- "Ну, оставьте... Оставьте... Довольнг же... Зоя Захаровна... Отпустите... Я же страдаю одышкой: задушите..."

Тут он пальцами охватил ее руки и снял с своей шеи; и опустился на кресло; и тяжело задышал:

-- "Вы же знаете, какой я сантиментальный и слабонервный... Вот опять я..."

Они замолчали.

И в глубоком, в тяжелом безмолвии, наступающем после долгого, безотрадного разговора, когда все уже сказано, все опасения перед с
Страница 92 из 102 Следующая страница