Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 93

ловами изжиты и остается лишь тупая покорность,-- в глубоком безмолвии она перемывала стакан, блюдце и две чайные ложки.

Он же сидел, полуотвернувшись от чайного столика, подставляя Зое Захаровне и грязному самовару свою квадратную спину.

-- "Говорите, -- угрозы?"

Она так и вздрогнула.

Так и просунулась вся: из-за самовара; губы вновь оттянулись: обеспокоенные глаза чуть не выскочили из орбит; обеспокоенно побежали по скатерти, вскарабкались на толстую грудь и вломились в моргавшие глазки; и -- что сделало время?

Нет, что оно сделало?

467

Светло-карие эти глазки, эти глазки, блестящие юмором и лукавой веселостью только в двадцать пять лет потускнели, вдавились и подернулись угрожающей пеленой; позатянулись дымами всех поганейшх атмосфер: темно-желтых, желто-шафранных; правда, двадцать пять лет -- срок немалый, но все-таки -- поблекнуть, так съежиться! А под глазками двадцатипятилетие это оттянуло жировые, тупые мешки; двадцать пять лет -- срок немалый; но...-- к чему этот выдавленный кадык из-под круглого подбородка? Розовый цвет лица ожелтился, промаслился, свял -- заужасал серой бледностью трупа; лоб -- зарос; и -- выросли уши; ведь бывают же просто приличные старики? А ведь он -- не старик...

Что ты сделало, время?

Белокурый, розовый, двадцатилетний парижский студент -- студент Липенский, -- разбухая до бреда, превращался упорно в сорокапятилетнее, неприличное пауковое брюхо: в Липпанченко.



НЕВЫРАЗИМЫЕ СМЫСЛЫ



Куст кипел...46 На песчанистом побережье здесь и там морщинились озерца соленой воды.

От залива летели все белогривые полосы; луна освещала их, за полосой полоса там вскипала вдали и там громыхала; и потом она падала, подлетая у самого берега клочкоавтою пеной; от залива летящая полоса стлалась по плоскому берегу -- покорно, прозрачно; она облизывала пески: срезывала пески -- их точила; будто тонкое и стеклянное лезвие, она неслась по пескам; кое-гюе та стекляноая полоса доплескивалась до соленого озерца; наливала в него раствор соли.

И уже бежала обратно. Новая громопенная полоса ее бросала опять.

Куст кипел...

-- Вот -- и здесь, вто -- и там, были сотни кустов; в некотором отдалении от моря черные протянулись и суховатые руки кустов; эти безлистные руки подымались в пространство полоумными взмахами; черноватенькая фигурочка без калош и без шапки испуганно пробегала меж них; летом шли от них сладкие и тихочейные лепе-ты; лепеты позасохли давно, так что скрежет и стон подымались от этого места; туманы восходили отсюда; и сырости восходили отсюда; коряги же все тянулись -- из тумана и сырости; из тумана и сырости пред фигурочкой

468

узловатая заломалась рука, исходящая жердями, как шерстью.

Уж фигурка склонилась к дуплу -- в пелену черной сырости; тут она задумалась горько; и тут в руки она уронила непокорную голову:

-- "Душа моя",-- встало из сердца: -- "душа моя,-- ты отошла от меня... Откликнись, душа моя: бедгый я..."

Встало из сердца:

-- "Пред тобою паду я с разорванной жизнью... Вспомни меня: бедный я..."

Ночь, проколотая искрометною точкою, совершалась светло; и подрагивала чуть заметная точечка у самого горионта морского; видно, близилась к Петербургу торговая шхуна; из прокола ночного вчзревал огшнек, наливаяся светом, как созревающий колос, усатый лучами.

Вот уж он превратился в широкое, багровое око, за собой выдавая темный кузов судна и над ним -- лес снастей.

И над черненькой унывавшей фигуркой, навстречу летящему призраку, подлетели под месяцем деревянные, многожердистые руки; голова кустянмя, узловатая голова протянулась в пространство, паутинно качая сеть черненьких веточек; и -- качалась на небе; легкий месяц в той сети запутался, задрожал, ослепительней засверкал: и будто слезою облился: наполнились фосфорическим блеском воздушные промежутки из сучьев, являя неизъяснимости, и из них сложилась фигура; -- там сложилось оно -- там началтсь оно: громадное тело, горящее фосфором с купоорсного цвета плащом, отлетающим в туманистый дым; повелительная рука, указуя в грядущее, протянулась по направленрю к огоньку, там мигавшему из дачного садика, где упругие жерди кустов ударялись в решетку.

Фигурочка остановилась, умоляюще она протянулась к фосфорическим промежуткам из сучьев, слагающиа тело:

-- "Но позволь, позволь; да нельзя же так -- по одному подозрению, без объяснения..."

Повелительно рука указывала на световое окошко, простреливающее черные и скрежещущие суки.

Черноватенькая фигурка тут вскрикнула и побежала в пространство; а за нею рванулось черное суковатое очертание, складываясь на песчанитом берегу в то самое странное целое, которое могло выдавить из себя

469

чудовищные, невыразимые смыслы, не существующие нигде; черноватенькая фигурка ударилась грудью в решетку какого-то садика, перелезла через забор и теперь беззвучно скользила, цепляясь ногами о росянистые травы,-- к той серенькой дачке, где она была так недавно, где теперь -- все не то.

Осторожно она подкралась к террасе, приложила руку к груди; и беззвучно она, в два скачка, оказалась у двери; дверь не была занавешена; фигурочка тогща приникла к окну; там, за окнами, ширилс ясвет.

Там сидели...--

-- На столе сьоял самовар; под самоваром стояла тарелка с объедками холодной котлеты; и выглядывал женский нос с нерриятным, сконфуженным, немного придавленным видом; нос выглядывал робко; и -- робко он прятался: нос -- ястребиный; колыхалася на стене теневая женская голова с короткой косицей; эта жалкая голова повисала на выгнутой шее. Липпанченко одной рукой облокотился на стол; другая рука лежала сяободно на кресельной спинке; грубая, -- отогнулась и разогнулась ладонь; поражала ее ширина; поражала короткость пяти будто бы обрубленных пальцев, с заусенцами и с коричневой краскою на ногтях...

-- Фигурочка в два скачка отлетела от двери; и -- очутилась в кустах; ее охватил порыв неописуемой жалости; кинулась безлобая, головастая шишка -- из дупла, под двумя суками к фигурочке; застонали ветра в гниловатом раструбе куста.

И фигурочка ожесточенно зашептала под куст:

-- "Ведь нельзя же так прость... Ведь как же так... Ведь еще нисего не доказано..."



ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЯ



Повернувшись всем корпусом от вздохнувшей Зои Захаровны, Липпанченко протянул свою руку -- ну, представьте же! -- к тут на стенке повешенной скрипке:

-- "Человек на стороне имеет всякие неприятности... Возвращается дрмой, отдохнуть, а тут -- нате же..."

470

Он достал канифоль: просто с какой-то свирепостью, переходящей всякую меру,-- он накинулся на кусок канифоли; с наслаждением он взял промеж пальцев кусок канифоли; с виноватой гримаскою, не подходящей нисколоко к его положению в партии, ни к только что бывшему рвзговору, он принялся о канифоль натирать свой смычок; после он принялся за скрипку:

-- "Можно сказать,-- встречают слезами..." Скрипку прижал к животу и над ней изогнулся, упирая в колени ее широким концом; узкий конец он вдавил себе в подбородок; он одною рукой с наслаждением стал натягивать струны, а другою рукой -- извлек звук:

-- "Дон!"

Голоыа его выгнулась и склонилась набок при этом; с вопросительным выражением, не то шутовским, не то жалобным (младенческим как-никак), поглядел он на Зою Захаровну и причмокнул губами; он как будто бы спрашивал:

-- "Слышите?"

Она села на стул: с вопросительным, полуумиленным, полуожесточенным лицом поглядела она на Липпанченко и на палец Липпанченко; палец пробовал струны; а струны -- теренькали.

-- "Так-то лучше!"

И он улыбнулся; улыбнулась она; оба кивнули друг другу; он -- с помолодевшим задором; она же -- с оттенаьм конфузливости, выдаюищм и смутную гордость, и старое обожание перед ним (пред Липпанченко?),-- она же воскликнула:

-- "Ах, какой вы..." --

-- "Трень-трень..."

-- "Неисправимый ребенок!"

И при этих словах, несмотря на то, что Липпанченко выглядел совершеннейшим носгрогом, и стремительным, и ловким движением кисти левой руки перевернул Липпанченко свою скрипку; в угол между огромным плечом и к плечу упавшею головою молниеносно вдвинулся ее широкий конец; узкий край оказался в забегавших пальцах:

-- "А нуте-ка".

Подлетела рука со смычком; и -- взвесилась в воздухе: замерла, нежнейшим движением смычка прикоснулась к струне; смычок же поехал по струнам; за смычком поехала -- вся рука; за рукой поехала голова; за головой -- толстый корпус: все набок поехало.

471

Закорючкою согнулся мизинец: он -- смычка не касался.

Кресло треснуло под Липпанченкой, который, казалось, натужился в одном крепком упорстве: издатт нежный звук; сипловатый и все же приятный басок его неожиданно огласил эту комнату, заглушая и храп сенбернара, и шелестение таракана.

-- "Не ии-скууу-шаай", -- пел Липпанченко.

-- "Меняя беез нууу-уууу..." -- подхватили нежные, тихо вздохнувшие сррунны.

-- "жды" 47 -- пел изогнутый набок Липпанченко, который, казалось, натужился в одном крепком необоримом упорстве: издать нежный звук.

В модные годы еще они певали подолгу этот старый романс, не распеваемый ныне.

...............................................................

-- "Тссс!"

-- "Послушай?"

-- "Окошко?.."

-- "Надо пойти: посмотреть".

...............................................................

Дымными и раззелеными клубами меланхолически пробегали там тусклости; встала луна из-за облака; и все, что стояло, как тусклость,-- разъялось, распалось; и скелеты кустов прочернились в пространстве; и косматыми клочьями повалились на землю их тени; обнажился фосфорический воздух в пролетах из сучьев; все воздушные пятна сложились -- вот оно, вот оно: тело, горящее фосфором; повелительно ей оно протянуло свою руку к окну; фигурочка к окну подскочила; окно не было заперто, отворяясь, оно продгебезжало чуть-ч
Страница 93 из 102 Следующая страница