Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 96

е отсутствие черт.

(От себя же мы скажем: черты еще были недавно; и в начале повествования нашего обрисовали мы их...).

482

Два с половиною года тому назад Аполлон Аполлонович, правда, уже был стариком, но... в нем было что-то безлетное; и он выглядел -- мужем; а теперь -- где государственный челове?к Где железная воля, где камен-ность взора, струяжая одни только вихри, холодные, бесплодные, мозговые (не чувства) -- где каменность взора? Нет, все отступало перед старостью; старик перевешивал все: положение в свете и волю; поражала страшная худоба; поражала сутуловатость; поражали -- и дрожание нижней челюсти, и дрожание пальцев; и главное -- цчет пальтеца: никогда он при ней не заказывал этого цвета одежды.

Так стояли они друг против друга: Аполлон Аполлонович,-- не переступая порога; и Анна Петровна -- над столиком: с дрожащею и полурасплесканной чашкою крепкого чая в руках (чай она расплескала на скатерть).

Наконец Аполлон Аполлонович на нее поднял голову; пожевал он губами и сказал, запинаясь:

-- "Анна Петровна!"

Он теперь отчетливо осмотркл ее всю (к полусумеркам привыкли глаза); видел он: все черты ее на мгновение просветились прекрасно; и потом опять на черты набежали морщиночки, одутловатости, жировые мешочки: ясную красоту детских черт они облагали-таки огрубением старости: но на миг все черты ее просветились прекрасно, а именно,-- когда резким движением от себя оттолкнула она сервированный чай; и вся как-то рванулась навстречу; но все же: не тронулась с места; и лишь бросила из-за столика там губами жующему старику:

-- "Аполлон Аполлонович!"

Аполлон Аполлонович побежал ей навстречу (так же он бегал навстречу и два с половиною года, чтоб просунуть два пальца, отдернуть их и облить холодной водой); побежал к ней, как есть, через комнату -- в пальтеце, со шляпой в руке; лицо ее наклонилося к лысине; голая, как колено, поверхновть громадного черепа да два оттопыренных уха ей напомнили что-то, а когда холодные губы коснулись руки ее, замоченной расплесканным чаем, то сложное выражение черт у нее тут сменилось нескрываемым чувством довольства: вы представьте себе,-- что-то детское вспухнуло, проиграло и затаилось в глазах.

А когда разогнулся он, то фигурка его перед ней

483

выдпвалась даже с чрезмерной отчетливостью, обвисая брючками, пальтецом (никогда не бывшего цвета) и множеством новых морщинок, двумя, разрывавшими все лицо и новыми какими-то взорами; эти два вылезающих глаза не показались, как прежде, ей двумя прозрачными камнями; проступили в них: неизвестная сила и крепость.

Но глаза опустились. Аполлон Аполлонович, порхая глазами, искал выражений:

-- "Я, знае...-- подумал он и кончил: --"те ли..."

-- "?"

-- "Приехал засвидетельствовать вам, Анна Петровна, почтение..."

-- "И поздравить с приездом..."

И Анна Петровна поймала растерянный, недоумевающий, просто мягкий какой-то, сочувственный взгляд -- темного василькового цвета, точно теплого весеннего воздуха.

Из соседнего номера раздавались: хохот, возня; из-за двери -- разговор тех же горничных; и рояль -- откуда-то снизу; в беспорядке разбросаны были: рпмни, ридикюльчик, кружевонй черный веер, граненая венецианская вазочка да комок кричащих лимонных лоскутьев, оказавшихся кофточкой; уставлялись крапы обой; уставлялось окно, выходящее в нахально глядящую стену каких-ть оливковатых оттенков; вместо неба был -- дым, а в дыму -- Петербург: улицы и проспекты; тротуары и крыши; измоось приседала на жестяной подоконник там; низвергались холодные струечки с жестяных желобов.

-- "А у нас..." --

-- "Не хотите ли чаю?.."

-- "Начинается забастовка..."



КАЧАЛОСЬ НАД ГРУДОЙ ПРЕДМЕТОВ...



Дверь распахнулась.

Николай Аполлонович очутился в передней, из которой с такою поспешностью он бежал спозаранку; на стенах разблистался орнамент из старинных оружии: здесь ржавели мечи; там -- склоненные алебарды: Николай Аполлонович выглядел вне себя; резким взмахом руки он сорвал с себя итальянскую шляпу с полями; шапка белольняных волос смягчала холодную 484

эту почти суровую внешность с напечатленным упрямством (трудно было встретить волосы такого оттенка у взрослого человека; часто встречается этот оттенок у крестьянских младенцев -- особенно в Белоруссии); сухо, хрлодно, четко выступили линии совершенно белого лика, подобного икрнописному, когда на мгновенье задумался он, устремляя взор свой туда, где под ржаво-зеленым щитом блистала своим шиаком литовская шапка и проискрилась крестообразная рукоять рыцарского меча.

Вот он вспыхнул; и в мокрой, измятой накидке он, прихрамывая, взлетел по ступеням коврами устланной лестницы; почнму же временами он вспыхивал, рдея румянцем, чего никогда не бывало с ним? И он -- кашлял; и он -- задыхался; лихорадка трясла его: нельзя безнаказанно в самом деле простаивать под дождем; любопытнее всего, что с колена ноги, на которую он прихрамывал, сукно было содрано; и -- трепался лоскут; был приподнят студенческий сюртучок под накидкой, горбя спину и грудь; межюу целою и оторванной сюртучною фалдой пляшущий хлястик выдавался наружу; право, право же: выглядел Николай Аполлонович хромоногим, горбатым, и -- с хвостиком, когда полетел что есть мочи он по мягкой ступенчатой лестнице, провеявши шапкою белольняных волос -- мимо стен, где клонились пистоль с шестпером.

Поскользнулся пред дверью с грагеной хрустальною ручкою; а когда он бежал мимо блещущих лаками комнат, то казалось, что строилась вкруг него лишь иллюзия комнат; и потом разлеталась бесслено, воздвигая за гранью сознания свои туманные плоскости; и когда за собою захлопнул он коридорную дверь и стучал каблуками по гулкому коридору, то казалось ему, что колотятся его височные жилки: быстрая пульсация этих жилок явственно отмечала на лбу преждевременный склероз.

Он влетел сам не свой в свою пеструю комнату: и отчаянно вскрикнули в клетке и забили крылами зеленые попугайчики; этот крик перервал его бег; ан мгновенье уставился он пред собой; и увидел: пестрого леопарда, брошенного к ногам с разинутой пастью; и -- зашарил в карманах (он отыскивал ключик от письменного стола).

-- "А?"



-- "Черт возьми..."

-- "Потерял?"

-- "Оставил!?"

485

-- "Скажите, пожалуйста".

И беспомощно заметался по комнате, разыскивая им забытый предательский ключик, перебирая совершенно неподходящи предметы убранства, схвативши трехногую золотую курильницу в виде истыканного отверстия шара с полумесяцем наверху и бормоча сам с собой: Николай Аполлонович так же, как и Аполлон Аполлонович, сам с собой разговаривал.

С испугом он кинулся в соседнюю комнату -- к письменному столу: на ходу зацепил он ногою за арабскую табуретку с инкрустацией из слоновой кости; она грохнула на пол; его поразило, что стол был не заперт; выдавался предательски ящик; он был полувыдвинут; сердце упало в нем: как мог он в неосторожности позабыть запереть? Он дернул ящик... И-и-и...

Нет: да нет же!

В ящике в беспорядке лежали предметы; на столп лежал брошенный наискось портрет кабинетных размеров; а... сардинницы не было; яростно, ожесточенно, испуганно выступали над ящиком линии побагровевшего лика с синевою вокруг громадных черных каких-то оче:й черных -- от расширенности зрачков; так стоял он меж креслом темно-зеленой обивки и бюстом: разумеется, Канта.

Он -- к другому стоьу. Он -- выдвинул ящик, в ящике в совершенном порядке лежали предметы: связки писем, бумаги; он все это -- на стол; но...-- сардинницы не было... Тут ноги его подкосились; и, как есть, в итальянской накидке, в калошах,-- он упал на колени, роняя гоярщую голову на холодные, мокрые, дождем просыревшие руки; на мгновение -- так замер он: шапка льняных волос мертвенела так странно там, неподвижно, желтоватым пятном в полусумерках комнаты среди кресел темно-зеленой обивки.

Да -- как вскочит! Да -- к шкафу! И шкаф -- распахнулся; кое-как на ковер полетели предметы; но и там -- сардинницы не было; он, как вихрь, заметался по комнате, напоминая юркую обезьянку и стремительностью движений (как у его высокопиевосходительного папаши), и невзрачным росточком. В самом деле: подшутила судьба; из комнаты -- в комнату; от постели (здесь рылся он под подушками, одеялом, матрасом) -- к камину: здесь руки он перепавкал в золе; ои камина -- к рядам книжных полок (и на медных колесиках заскользил

486

легкий шелк, закрывающий корешки); здесь просовывал руки он меж томами; и многие томы с шелестением, с грохотом полетели на пол.

Но нигде сардинницы не было.

Скоро лицо его, перепачканное золою и пылью, уж без всякого толка и смысла качалось над кучей предметов, сваленных в бестолковую груду и перебираемых длинными, какими-то паучлими пальцами, выбегающими на дрожащих руках; руки эти ерзали по полу из стлавшейся итальянской накидки; в этой согнутой позе, весь дрожащий и потный, с налитыми шейными жилами, право-право, напомнил бы всякому он толстобрюхого паука, поедателя мух; так, когда разорвет наблюдатель тонкую паутину, то видит он зрелище: обеспокоенное громадное насекомое, продрожав на серебряной ниточке в пространстве от потолка и до полу, неуклюже забелает по полу на мохнатых ногах.

В такой-то вот позе -- над грудой предметов -- Никоай Аполлонович был застигнут врасплох: вбежавшим Семенычем.

-- "Николай Аполлонович!.. Барчук!.."

Николай Аполлонович, все еще сидя на корточках, повернулся; увидев Семеныча, он в стремительном жесте накидкою накрыл груду сваленных вкучу предметов -- листики и раскрывшие зевы тома,-- напоминая наседку на яйцах: шапка льняных волос мертвенела так странно там, неподвижно,-- желтоватым пятном в полусумерках комнаты.

-- "Что такое?.."

-- "Осмелюсь я доложить..."

-- "Оставьте: видите, что... я занят..."

Растянувши рот до ушей, весь напомнил он голову пестрого леопарда, там оскаленного на полу:

-- "Разбираю, вот, книги".


Страница 96 из 102 Следующая страница