Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 97

Но Семеныч угомониться не мог:

-- "Пожалуйте: там... просят вас..."

-- "?"

-- "Семейная радость: так что матушка-барыня, Анна Петровна, сами изволили к нам пожаловать".

Николай Аполлонович машинально привстал; с нпго слетела накидка; на перепачканном золою контуре иконописного лика -- сквозь пепел и пыль -- молнией вспыхнул румянец; Николай Аполлонович представлял собой нелепую и смешную фигурку в растопыренном

487

двумя горбами студенческом сюртуке об одной только фалде -- и с пляшущим хлястиком, когда он -- закашлялся; хрипло как-то, сквозь кашель, воскликнул он:

-- "Мама? Анна Петровна?"

-- "С Аполлоном с Аполлоновичем они там-с; в гостиной... Только что вот изволили..."

-- "Меня зовут?"

-- "Аполлон Аполлонович просят-с".

-- "Так, сейчас... Я сейчас... Вот только..."

...............................................................

В этой комнате так недавно еще Николай Аполлонович вырастал в себе самому предоставленный центр -- в серию из центра истекающих логических предпосылок, предопределяющих все: душу, мысль и это вот кресло; так недавно еще он являлся здесь единственным центром вселенной; но прошло десять дней; и самосознание его позорно увязло в этой сваленной куче предметов: так свободная муха, перебегающая по краю тарелки на шести своих лапках, безысходно вдруг увязает и лапкой, и крылышком в липкой гуще медовой.

...............................................................

-- "Тсс! Семеныч, Семеныч -- послушайте",-- Николай Аполлонович прытко выюркнул тут из двери, нагоняя Семеныча, перепрыгнул чрез опрокинутую табуретку и вцепился в рукав старика (ну и цепкие ж пальцы!).

-- "Не видали ль вы здесь -- дело в том, что..." -- запутался он, приседая к земле и оттягивая старика от коридорной от двеир -- "забыл я... Эдакого здесь предмета не видали ли вы? Здесь, в комнате... Предмета такого: игрушку..."

-- "Игрушку-с..."

-- "Детскую игрушку... сардинницу..."

-- "Сардинницу?"

-- "Да, игрушку (в виде сардинницы) -- тяжелую весом, с заводом: еще тикают часики... Я ее положил тут: игрушку..."

Семеныч медленно повернулся, высвободил свой рукав от прицепившихся пальцев, на мгновение уставился в стену (на стене висел щит -- негритянский: из брони когда-то павшего носорога), подумал и неуважительо так отрезал:

-- "Нет!"

Даже не "нет-с": просто -- "нет"...

-- "А я, таки, думал..."

488

Вот подите: благополучие, семейная радость; сияет сам барин, министер: для такого случая... А тут нате: сардинница... тяжелая весом... с заводгм... игрушка: сам же -- с оторванной фалдою!..

-- "Так позволите доложить?"

-- "Я -- сейчас, я -- сейчас..."

И дверь затворилась: Николай Аполлонович тут стоял, не понимая, где он, -- у опрокинутой темно-коричневой табуретки, перед кальянным прибором; перед ним на стене висел щит, негритянский, толстой кожи павшего носорога и с привешенной сбоку суданскою ржавой стрелой.

Не понимая, что делкет, поспешил он сменить предательский сюртучок на сюртук совсем новенький; предварительно же отмыл руки он и лицо от золы; умываясь и одеваясь, приговаривал он:

-- "Как же это такое, что же это такое... Куда же я в самом деле упрятал..."

Николай Аполлонович не сознава еще всей полноты на него напавшего ужаса, вытекающего из случайной пропажи сардинницы; хорошо еще, что пока не пришло ему в голову: в отсутствие его в комнате побывали и, открывши сардинницу ужасного содержания, сардинницу эту предупредительно унесли от него.



УДИВИЛИСЬ ЛАКЕИ



И такие же точно там возвышались дома, и такие же серые проходили там токи людские, и такой же стоял там зелено-желтый туман; сосредоточенно побежали там лица, тротуары шептались и шаркали -- под ватагою каменных великанов-домов; им навстречу летели -- проспект за проспектом; и сферическая поверхность планеты казалась охваченной, как змеиными кольцами, черновато-серыми домовыми кубами; и сеть параллельных проспектов, епресеченная сетью проспектов, в мировые ширилась бездны поверхнгстями квадратов и кубов: по квадрату на обывателя.

Но Аполлон Аполлонович не глядел на любимую свою фигуру; квадрат; не предавался бездумному созерцанию каменных параллелепипедов, кубов; покачиваясь на мягких подушках сиденья наемной кареты, он с волненьем

489

поглядывал на Анну Петровну, которую вез он сам -- в лакированный дом; что такое за чаем они говорили там в номере, навсегда осталось для всех непроницаемой тайной; после этого разговора и порешили они: Анна Петровна завтра же переедет на Набережную; а сегодня вез Аполлон Аполлонович Анну Петровну -- на свидание с сыном.

И Анна Петровна конфузилась.

В карете не говорили они; Анна Петровна гляддела там в окна кареты: два с половиною года не видала она этих серых проспектов: там, за окнами, виднелась домовая нумерация; и шла циркуляция; там, оттуда -- в ясные дни, издалека-далека, сверкали слепительно: золотая игла, облака, луч багровый заката; там, оттуда, в туманные дни -- никого, ничего.

Аполлон Аполлонович с нескрываемым удовольствием привалился к стенкам кареты, отгианиченный от уличной мрази в этом замкнутом кубе; здеесь он был отделен от протекающих людских толп, от тоскливо мокнущих красных обертков, продаваемых вон с того перекрестка; и порхал он глазами; иногда только Анна Петровна ловила: растерянный, недоумевающий взор, и представьте себе -- просто мягкий какой-то: синий-синий, ребяческий, неосмысленный даже (не впадал ли он в детство?).

-- "Слышала я, Аполлон Аполлонович: вас прочат в министры?"

Но Аполлон Аполлонович перебил:

-- "Вы теперь откуда же, Анна Петровна?"

-- "Да я из Гренады..."

-- "Так-с, так-с, так-с..." -- и, сморкаясь,-- прибавил...-- "Да знаете ли, дела: служебные, знаете, неприятности..."

И -- что такое? На руке своей ощутил он теплую руку: его погладили по руке... Гм-гм-гм: Аполлон Аполлонович растерялся; сконфузился, перепугался даже он как-то; даже стало ему неприятно... Гм-гм: лет пятнадцать уже не обращались с ним так... Таки прямо погладила.. Этого он, признаться, не ждал от особы... гм-гм... (Аполлон Аполлоонович эти два с половиною года ведь особу эту считал за... особу... легкого... поведения...).

-- "Выхожу, вот, в отставку..."

Неужели же мозговая игга, разделявшая их столько лет и зловеще

490

сгущенная за два с половиною года, -- вырвалась наконец из упорного мозга? И вне мозга уже тучами посгущалась над ними? Наконец разразилась вокруг небывалыми бурями? Но разражаясь вне мозга, она истощилась в мозгу; медленно мозг очищался; в тучах так иногда вы увидите сбоку бегущий и лазурный пролет -- сквозь полосы ливня; пусть же ливень хлещет над вами; пусть с грохотом разрываются темные облака клубы багровою молниеей! Лазурный пролет набегает; ослепительно скоро выглянет солнце; вы уже ожидаете окончания грозы; вдруг -- как вспыхнет, как бацнет: в сосну ударила молния.

В окна кареты врывалося зеленоватое освещение дня, потоки людские бежали там волнообразным прибоем; и прибой тот людской -- был прибой громовой.

Здесь вот видел он разночинца; здесь глаза разночинца заблестели, узнали, тому назад -- дней уж десять (да, всего десять дней: за десять дней переменилося все; изменилась Россия!)...

Леты и грохоты пролетавших пролеток! Мелодичные возгласы автомобильных рулад! И -- наряд полицейских!...

Там, где взвесилась только одна бледно-серая гнилость, матово намечался сперва и потом наметился вовсе: грязноватый, черновато-серый Исакий... И ушел обратно в туман. И -- открылся простор: глубина, зеленоватая муть, куда убегал черный мост, где тумар занавесил холодные многотрубные дали и откуда бежала волна набегающих облаков.

...............................................................

В самом деле: ведь вот -- удивились лакеи! Так рассказывал после в передней дежуривший сонный Гришка-мальчишка:

-- "Я сижу это, да считаю по пальцам: ведь вот от Покрова отс амого -- до самого до Рождества Богородицы... Это значит выходит... От Рождества Богородицы -- до Николы до Зимнего..." 2

-- "Да рассказывай ты: Рождество Богородицы, Рождество Богородицы!"

-- "А я -- что? Рождество Богородицы деревенский наш праздник -- престольный...3 Так что -- будет: считаю... Тут слышь -- подъехали; я -- к дверям. Распахнул, значит, дверь: и -- ах, батюшки! Так что барин сам, в наемной каретишке (и плохая ж каретишка!); так что с ним барыня лет почтенных в дешевеньком ватерпруфе4.

491

-- "Не ватерпруфе, пострел: нынче ватерпруфов не носят".

-- "Не смущайте его:-он и так обалдел".

-- "Одним словом -- в пальте. Барин же суетился: с извозчика -- тьфу, с кареты -- он соскочил, руку барыне протянул,-- улыбается: кавалерственно эдак; всякую помощь оказывает".

-- "Ишь ты..."

-- "То же..."

-- "Я думаю; не видались два года",-- раздались вокруг голоса.

-- "Само собой: барыня из кареты выходит; только барыня -- вижу я -- смущены при таком при случае: улыбаются там -- не в соем в полном виде; себя самих для куражу: за подбородок хватаются; ну, бедно, скажу вам, одеты; на перчатках-то дыры; не заштопаны, вижу, перчатки: может, некому штопать; в Гишпании, может, не штопают..."

-- "Рассказывай, ладно уж!.."

-- "Я и так говорю: барин же, барин наш Аполлон Аполлоноивч, всякую авантажность посбросили; стоят у кареты, над лужею, под дождем; дождь -- Бог ты мой! Барин ежится, будто на месте забегали, притопатывают на месте носками; а как барыня при сходе с подножки вся на руку на их навалилась -- ведь барыня грузная -- барин наш так весь даже присел; крохотного барпн росточка; ну, куды же им, думаю, грузную такую сдержать! Силенки не хватит..."

-- "Не плети белиндрясов; рассказывай".

-- "Я не плету белиндрясов; я и так говорю, да и што говорить... Тут вот Митрий Семеныч расскажет: они повстр
Страница 97 из 102 Следующая страница