Андрей Белый. СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ Страница 14

Посопел, посопел у бани Иван; и пошел он от бани прочь: пошел он спать в дворницкую...

Утром голубое все было, и небо, и воздух, и роса: как светало, поскрипывали ворота еропегинского дома; из ворот выходили зеленые, хмурые люди, безмолвно, безжизненно расходясь по домам; еще позднее алела над Лиховом зорька, отражаясь в утренних лужах, да на воле забытая свинья хрюкала и рылась в сыром бурьяне; да еще воротившийся Хведор, вдрызг пьяный, колотился под воротами и потом покорно, спокойно, плавно улегся он в грязь. А когда и вовсе светло стало, так какая-то баба, с высоко задранной юбкой, смело шагала по колено в воде; и напротив еропегинского дома, где была вывеска "Портной Цизик-Айзик", в окне кривенького домика показалось еврейское, заспанное лицо.





ЛИХОВСКОЕ ЖИТЬЕ





Следующий день был день душный; потное пышное палило солнце; и пышные носились над Лиховмо облака; и невылазная грязь, ничего себе: просыхала; с Божиею помощью; и городок уже, ничего себе: подсыхал; и отчаянный лиховец, заломив картуз набекрень, спешно бегал из лавки в лавку: покупал себе на базаре селедку, банку, для чего-то тыкал перстом в прелый кочан кислой капусты и кому-то показывал грязный свой кукиш; и его затолкали бы на базаре иные прочие лиховцы и особенно лиховки, кабы сам он не норовил затолкать всякого до полусмерти; на базаре скрипели телеги; с подгородпыми крестьянками городские ругались мещанки; тут был, по народному выражению, и п о п , и к л о п , то есть всякий тут был на базаре: и лиховец, и брюхатовец, и саратовец, и черномазый чмарец (черномазый народ проживал и в Чмари, и вокруг Чмари, хотя Чмарь была около семидесяти верст от Лихова - не более); черномазый чмарец расставлял колеса - колесо к колесу, а целебеевский попик, о. Вукол, Бог весть для чего очутившийся в Лихове, те колеса щупал руками, торгуясь с чмарцем: но чмарец не уступал, и поп Вукол, подобрав свою рясу, уж пустился от чмарца в базарную толкотню, потея и вздыхая: "Ох, прости, Господи; вот уж подлинно ни стану, ни сану никакого тут уважения нет..." А чмарец, как ни в чем не бывало, ругался с брюхатовцем за свое колесо, и козлихинец на них едва не наехал телегой.

В лиховской гостинице земские пьянствовали с утра: еще вчера они понаехали из уезда свои промеж себя рршать дела: приехали, да и запили с утра: там вон пьянствовали они, в двухэтажном доме, что огненными своими окнами уставился на базар, а сбоку, как раз над базаром и рядом с гостиницей, пылала красная вывеска с жирными, синими буквами: "Сухоруков"; и все тут:_большего и не ожидайте - чего же больше?

С лихорадчоной быстротой сгорел этот день; с лихорадочной быстротой ночь напала на Лихов; ончью вернулся в свтй дом Еропегин, Лука Силыч; напился чаю в столовой; и опять почувствовал себя дурно: смотрит - не жена, а л е п е х а какая-то чашки перемывает там; выйдет в сад, - деревья шушукают: ой, недоброе что-то завелось в его доме; ходит за ним Фекла Матвеевна в страхе: ой, недоброе что-то под очками, в глазах то есть, у мужа бшеснуло: смотрит - не муж там: просто седой, сухой, чужой какой-то, и притом хворый, подагрик.

Скучно им, душно им, тяжко им вместе.

Скучная, душная, тяжкая ночь - ночь июньская; в садах стучат колотушки; с горизонтов помаргиванье да посверкиванье; изредка громыхает тележка, да раз там, где-то, за небом, будто гири катали: гром, значит, был.

Красные, синие, серые, душные, грозные, ветряные над Лиховом совершаются дни, и исполняются вслед за ними воздушные, то слепые, а то грозного исполненные огня ночи; а столяр живет-поживет, не выходит из Лихова; то проберется тайком к Еропегихе, травушки принесет ей, то препирается насчет текстов с Сухоруковым с медником; то соберет мещан у Какуринских: бумаги какие-то там читают (да: - раз на заборе повисло с утра объявленье с черным крестом о том, чтоб работы во имя духа бросал бы народ, господам бы не повиновался; снял урядник - прочел, да и в карман запрятал; так в народ не пошло объявленье); великие приближались события: и уже братия знала, что дух голубинин человечий пииемлет лик, зарождается, тоись, от бабы... уже давно не видать Абрама в Лихове; еще неделю тому назад он пошел по полям; а столяр все живет-поживет, - не выходит: наконец, собрался - пора: Матрена небось давно на "слабоде" молодчика окрутила. "Небось ночевать к ней молодчик ходит!" - думает про себя Кудеяров, усмехается в бороду: хитрый столяр: он нарочно ее там оставил, в Целебееве; работники постругают, да и уйдут: вечер Матрена одна; а под окнами - тот, Дарьяльский, что ли...

- Они, чай, давно принялись за дело: пора по домам.

Вот и Лихов за ним; обернись - только пыльная мгла на том месте, где Лихов; будто никакого такого не бывало Лихова.

- Вот тоже - Лихов! - усмехается стоояр; он свертывает с шоссе, огибает хутор жирного человека: от бугра - к бугру, с овражкп - на холмик; дальше - все дальше. И уже проходит Мертвый Верх.

Мертвый Верх пораспахали Фокины да Алехины; теперь - вокруг пашня; последний Алехин последнюю изъезживает полоску.

И уже за плечами последний Алехин. И там, в синей тьме, из ночного, из темного тока, с востока, над Целебеевым появилась темненькая фигурка, но казалось, что она - далеко, что не скоро она дойдет до села.









Глава третья. ВСПОМНИЛ ГУГОЛЕВО!





- Да, да, да! (в лунном луче перед ним ржавая блеснула вода)... Уже ночь, скорее в Гуголево... (он перепрыгнул канаву: день, утро, вечер отдавала там гнилью вода). Неровен час... и вы меня не смущайте, темные мои, мои века проклятые мысли! (сзади глядел на него, не мигая, зеленый глаз: то светляк).

- На село не пойду, в Божий храм более не войду и в глаза встречных баб не буду заглядывать... (грозные его обступили с одного бока сосны, шуршался орешник с другого с боку - с левого)... Знаю, что только ты, Катя, моя жизнь, и "да воскреснет Бог"... (папоротники, сырые, злые, омочилии колено)... Ты прогони беса: ты отжени беса (он задагал над канавкой, то поопадая в тени, то в белом белея изорванном меж стволами дыме, светлом и месячном)... Катя, родная!

Так шептал Дарьяльский, а под ногами низкорослый куст отшептывался от тоскливогш, от бешеного его дыханья... Была ночь, а парило, как в Троицыну ночь возвращался Дарьяльский из Целебеева по лесной тропе, вдоль канавы лесной.

- Опять мне ты заглянула в душу, злая тайна! Опять глядишь ты на меня из темного прошлого; (кругом светляки, светляки проницали темь)... С детства за мной, с колыбели моей вы, шорохи, гонитесь... (лес дремучий, лес бесконечный подбирался к Целебееву, к самому, двумя охватывая крылами село; и далее он тянулся, далее)...

- Еще я пугался с первых мгновений жизни; мой упирался взор в темноту еще с первых дней детских; с первых еще детских дней сладкая пенся, но и песня насмешливая, ты мне и на заре звучала, и во тьме... (будто просвет блеснул где в лесу - но нет - нет: Бог весть где кончался за Гуголевом лес: казенный был лес)... - И все я ждал: и вот из тьмы обозначились люди; и все я ждал, что приблизится ко мне из тьмы страшный, но томный, вдаль зовущий...

Прохрустела ветка, прошла полянка: однажды, говорят, на пне целебеевцы видели, в лунном здесь луче, бритого каторжника мертвый лик: лес бывал верным приютом каторжан.

- Я ждал, я звал: но никто не приходил; я рос, мужал: и никто не приходил; я звал, я прислушивался - к шелесту деревьев: и понимал; но когда о том шелесте я говорил, то никто меня не понимал; а шелест, как и я кого-то, меня звал - и неведомым сладким плачем над моей кто-то изрыдался жизнью - о чем был плач, о чем? Сейчас в деревах - тот же плач: и, чу, будто дальние песни... (вдали где-то отозвалась унывающая песнь полуночных парней, в ночи утопающая)...

- Скорей в Гуголево: лес да лес: сколько раз подвывала в лесу волчиха... Катя, родная, - в теплой своей, Катя, постельке ты, обо мне вспомни... (сколько раз подвывала в лесу волчиха, а зимой вместе с морозом здесь медведь подступал к селу, задирал лошадей и отступал в чащу)...

И змеей подколодной невольный страх развился из груди Дарьяльского всеми происшествиями дня, теперрь углубленными в ночи, будто сердце змеей жалил, и сердце теперь останавливалось в груди: сердце.

Подобно путнику, тьмой окруженному стволов, кустов, лесов и лесных болот, обдувающих тумана ледяным вздохом, чтоб войти в грудь того путника и огневицей есть потом его кровь, так что тщетно потом, шатаясь, ищет ту он лесную тропу, с которой давно уже сбился, - подобно такому путнику жизнь, свет и души благородство отдал Кате, невесте своей, Дарьяльский, ибо жизни она его стала стезей: и уже вот эта стезя - не стезя: в день, в час, в краткое, душу целующее мгновение жизненная еро стезя стала туманов стезей, что вот там и вот здесь поднимают свою хладную, ввысь летящую длань: день, взгляд, миг рябой бабы, - и свет, и путь, и его души благородство обратились в лес, в ночь, в топь и в гнилое болото.

- Стой!.. Заблудился я! - прошептал Дарьяльский; один остановился посреди леса; ни тропы, ни канавки: пни, мхи, стволы, чирканье птицы, бой целебеавской колокольни, далекий да круглый, падающий в кусты месяц. И никого, и ничего. И будто - звон: и опять ничего; и будто сон: глухоо, глухо отзывом дальним пролетел сквозь чащу полуночи звон. Видит Даьряльский, что над проклятым местом стоит он: над тем над самым, где лес вознесся сосновой щетиной и где обрывается лес сырым, на гнилр растущим куатарником; над тем над самым, где канула летось живая в болотном окне душа; и над тем над самым местомс тоит Дарьяльский теперь - стоит и прислушивается: "Катя, родная: люблю тебя...- ах, вспомнил!"-Стоит, и уже ему иное лицо светится; и ударилось светом в него лицо из-за куста: той бабы лицо, рябой, да и вовсе не бабьино то лицо: глядит меж кустов большой, желтый, в кустах пропадающий месяц.

- Катя, родная: только тебя я, Катя, люблю - тебя!

Стало в душе его странное воспоминанье, ужасным светом озаряя его жизнь: помнит ночь; он
Страница 14 из 58 Следующая страница