сидит за столом, обложенный книгами; завтра - экзамен, а полна голова его детских воспоминаний, и сонно уже голова наклонилась над книгой (с кочки на кочку бежит через куст, сапоггм в лужу, в еловые иглы, в моховой, мягкий муравейник - бежит); помнит: прочитано уже все, но ничто еще не проявилось в сознании; нет-нет - за перегородкой зазвякает ножницами старая его мать или иглой поцарапает атлас, а заползают у него по спине мурашки и разложатся мысли: милая мать, бедная, - как, бывало, роптала она на его бессонные ночи, на табак; он на нее сердился подчас, что ему она мешает работать или что не вовремя иглой она оцарапает атлас - так вот: помнит - в ту ночь... (в ветре рвутся деревья, в ветрре пошел на него куст; куст да куст; и уже его заливает болото)...
Ту ночь помнит он, часов тиквнье да щекочущий шелест атласа: помнит, как над столом поднял голову и еще, помнит он, затвердил фразу: "В о л к по-славянсик в л ъ к ъ ". Видел открытое окно и лунное видел на полу пятно - и вдруг вспомнил... (выбрался на дорогу: Катя, спаси, - уже недалеко до Гуголева: побежал вдоль поляны, среди ржи)... Дарьяльскому припомнилось то роковое мгновенье роковой той ночи, когда, отрываясь от книги, он открытое увидел окно, - припомнилось ему, что то окно занавесил: и он подошеб к окну; и высунулся в окно - и... и ничего не помнил в то роковое мгновенье... (уже и вот Гуголево: прошел в каменные ворота: над воротами львы; железная не заперта решетка)...
А когда он очнулся, то увидел склоненную мать: дрожащей рукой подносила мать ему капли, шептала мать над ним, вздыхала: "Я с тобой, мой сыночек; я, сыночек, закрыла окно: Бог с тобой!" Бедная его мать: навсегда она теперь успокоилась в тихой могилке; игла ее не скрипит и не лязгают ее ножницы! В тот ужасный миг стояла над ним мать: и не помнит вовсе Дарьяльский, отчего нашла на него минута забвения, как подошел он к окну: помнтт, что мать слышала дикий его, за сердце хватающий крик, помнит он, что уже после обморока ему показалось, будто там, за окном, стояла какая-то женщина: да, рябое у нее было лицо; и безбровое - да: все это было тогда: но рябое это лицо кривилось гадкой такою улыбкой, и такой порок искривил то лицо, глянувшее на него бесстыдно и вместе неизгладимо звавшее его на бесстыдство!.. Но отчего и тайна его заключалась в этом лице: разве его души тайна заключала грязный, порочный смысл, когда душа улыбалась светлым светом зари? Да, заря и озаряла, и марала лицо, чтр почудилось ему за окном... (уже он в аллеях старого парка)...
Но теперь-то уж вспомнил Дарьяльский лицо призрака, потому что это и было лицо рябой бабы , что ему повстречалась в церкви... (Душа, не заглядывай в бездны; здесь, за железной решеткой ты - среди гуголевских дубов)...
И вот он вспомнил - не заперты ворота; вернулся и запер; задвигая засов, он думал, что сторожу следовало бы сделать внушенье, чтобы сторож на ночь ворота запирал, а то всякий так заберется в ограду; ищи его потом по кустам; как раз заберется в дом, да тебя и придушит, обокрав в придачу баронессу.
- Вспомнил я - и прочь, сгинь, пропади наважденье! (Ноги хрустят по дорожке, задушенной зеленью; и уже светает)... Спи же спокойно, милая Катя: никогда душа моя, Катя, не забудет тебя, (затуманился луг, забелели колонны дома)... Там - вон там твое окошко, твое, занавешенное кисеей; здесь я стану под твоими под окнами; я охраню тебя от бедствий, от наваждений!..
Круто свернул Дарьяльсктй, очутившись перед утопающим в цветах флигельком: колокольчики у ног его закачались - белые, розовые; ключ повернулся, и злой дневной спертый воздух охватил его в закупоренных стенах флигелька.
- Спи, Катя, спи: я тебя не отдам злому року.
И уже спит: снятся ему нежные девичьи поцелуи, и вздох, и серебряные слезы: будто это роса на могилке матери; и будто сама это мать; а то будто это сестра, друг, невеста...
Уже на дворе был слезливый день.
КАТ
Двухсветная зала блистала утренним светом; утренний свет был серый и пасмурный свет; толстые стебли качались в окне рициния под дождем; они обливались и хрусталем, и серебром; мутные струйки несли в окнах красный песок дорожек.
Так встретило Гуголево Духов хмурый день.
В двухсветной зале ходил и брюзжал лакей, накрывая на стол промеж двух белых колонн с отсоавшей штукатуркой; колонны разделяли залу как бы на две комнаты: одна половина служила столовой; в ней не было ничего замечательного: вокруг стола стояли венские стулья; пришел лакей, Евсеич; чистую накрыл скатерть; ворча, расставил чайный прибор и, ворча, отворил дверь на обвитую хмелем террасу, образовквшую навес, из-под которого виднелась лужайка и клумба с безголовым нагим юнршей, склоненным на камне и подымавшим свой желтый, поросший плеснью локоть.
В другой половине залы, в гостиной, стояла Катенька Гуголева, баронессина внучка, склонясь на рояль, и рассеянно оглядывала старую, кое-где с потемневшей позолотой мебель, обшитую красным сафьяном.
Здесь висели портреты; здесь года гарцевал генерал с треуголкой в руках на большом, темном, кое-где треснувшем полотне; и года разрывалась у его ног бомба, и года изрыгала она вовсе уже не яркий огонь; но в пороховом дыму генерал улыбался года и зеленый плюмаж треуголки плясал под ветром: бурно там совершалось сраженье под Лейпцигом, и храбрый всадник, мчась на бой, улыбался, глядя на бомбу, изрыгавшую желтый огонь: так нельстивый художник в свободном твонческом полете изобразил прадеда Кати - генерала Гуголева.
И иные здесь были портреты: екатерининская фрейлина с собачкой на подушке и с бриллиантовым шифром на плече, пейзаж с объяснением в любви и с низко повисшей радугой, над которой Амур розовую пролил гирлянду; были и горы, каких нет в Гуголеве, и развалины замков, и прекрасно списанный ф р у к т - плоды творений какой-то голубоглазой персоны, кисейной, томной, чей обольстительный лик тут же грустил со стены и чей нежный дневник сохранялся в шкапчике, на котором стояли амуры, пастушки, китайцы фарфоровые и франт; тут был и шкаф, резной, неизвестно оькуда попавший; из пыльного стекла тускло мрачнели - Флориан, Поп, Дидерот и отсыревшие корешки Эккартгаузена - "К л ю ч к о б ъ я с н е н и ю т а й н п р и р о д ы ".
Катя стояла, склонясь над роялью с томиком Расина в руках; она воспитывалась на французских классиках.
Смотрите: над роялем там она запечатлелась в плотно охватывающем талью, синем, немного коротком платье, чуть вчтянувшись вперед и едва сгорбившись, - она будто маленькая, вовсе маленькая девочка! На ее лице утомленье; синие круги под глазами обозначились явственно; мысль ее - уже полетела к нему: он, он ее господин; и ему, ему отдала свое она детское сердце: ее детское сердце! Нет преступленья такого, которого бы нельзя было простить! Но как простить преступленье такое, которое ранит детское сердце? Детское сердце берегите - остановится детское сердце, и ничто уже его не заставит биться, ничто. А оно едва бьется, Катино детское сердце; и уже черви давно подточили его: те черви - тоска тяжелая, вползшая в грудь незаметно; с той поры - все осталось по-старому с той поры, как полюбила она его; так же кормит она голубей, плутовато смеется ласточке; также ее взор невинен и чист; глупенькой девочкой той же осталась Катенька; так же она не идет, а робко крадется - не то робко, не то шаловливо: но сядет вот за рояль и волна какая грома проливается из-под ее восковых рук! Гром, грусть, страсть потрясали стены эти не раз, когда она за рояль садилась, с той поры, как она - невеста: а ведь еще ребенок она; горе тому, кто нарушит ее покой!
Старая вчера изворчалась на милого бабка. Она милого побранила, попрекала и уличала, что милый не знатного роду, что напрасно с ним свою Катя связала судьбу; девочка, помнит, вскочила, бросила из-за стола бешеной пантерой салфетку, бабке пеняла, бабку ругала на удивленье Евсеичу; злой какой, ястребиный сумела метнуть на старушку глупая девочка взор; как сироткой потом просидела весь день в беседке, и сироткой как плакала она, не смеялась шалунье-ласточке и на гнездышко больше не любовалась, не улыбалась; спать ушла рано, а спала ли?
Синие нынче у нее под глазами круги; а поглядите вы на нее, и скажете, что только ленивую грацию да девичье только кокетство и показало ее движенье, с которым склонилась она на рояль; восковая рука разжалась, как воск, и томик Расина беззвучно скользнул на ковер.
Такая была Катя всегда: если глядит, то как будто и не глядит, а слышит - не слышит; а уж если она что знает, то вовсе как будто не знает она ничего: ровная - и всегда тихая, и с улыбкой: тихо с улыбкой по комнатам крадется и точно свернется с улыбкой в кресше; бывала она за границей, много видела она людей: казалось, ей есть и о чем рассказать, и над чем пораздумать; но говорила ли Катя?
И трудно было решить, она думала ли когда-нибудь; подойдите же к ней, поговорите же с ней, и вы увидите, что у нее - тонкое в природу проникновенье, и что всякое искусство она и понимает, и любит; но попробуйте ей развивать свои мысли, или блистать дарованьем, или блистать знаньем и умом: уму не удивится - ум скользнет мимо нее, ад арованье она примет как должное, как подразумеваемое само собой, как то, без чего и жить невозможно; но на знанье ваше она только плечами пожмет, только над вами посмеется - и с кем же? С лакеем, с Евсеичем!
Умна ли Катя? Да, право, не знаю - да нужно ли знать? Или она умней всех людей, или она дурочка вовсе? Много ли знает Катя наук? Ни одной. Она успевает ли в искусстве? Нимало. Так почему же не удостоивает вниманьем людей ученых и известных, но удостоила вниманьем Евсеича, ласточку или свою подругу глупую, Лелю? Подите вот, разберите девичью душу!
Сегодня, ох, грозе быть! С утра бабушка сегодня нахмурится - бабушка нахмурится на все: на Евсеича, еще болеее она нахмурится на нее, на дрянную девчонку, а еще более она на ее нахмурится жениха; его не всегда чистые сапоги оглядысать будет брезгливо, на угловатые его поглядывать движенья она будет; он нев
Страница 15 из 58
Следующая страница
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 58]
