о и раздается; на всех же прочих лакей брюзжал: будь коновал или генерал - не миновать Евсеичиного брюзжанья: как докучна ямуха ходит Евсеич и брюзжит; брюзжит и за шашками: день отбрюзжит - придет ночь: и ночью не спит Евсеич; ворочается - бормочет.
Таков был Евсеич: таким прожил жизнь - таким и сошел в могилу: мир праху твоему, послпдний лакей!
- Бабушка еще не скоро, Евсеич, выйдет?
- Хе-хе-хе-с! - Евсеич не вытягивается перед Катей - теперь Евсеич он, не лакей: он замечает барышню, еще в о в с е д и т ю , и смеется; по Евсеичиным понятьям, совсем еще Катенька брское дитё, а стало быть, к детскому лепету вовсе не след прислушиваться порядочному лакею: детский лепет, известное дело, - птичий свист, не более того.
- Хе-ха-хе-с! Барышня...
- Да ты мне скажи, Евсееич, когда бабушка к чаю выйдет?..
- Хе-хе-хе-с! - опять не расслышал Евсеич: стоит ли слушаиь птичку-синичку, или дуду, или б а р с к у ю д и т ю , вынул табакерку, понюхал сладкого табачку и себе прилично счихнул в рукав. Сам-то лукаво себе смеется - он без смеху
Катеньки видеть не может, шутливо так на нее поглядывает, будто над нею он подтрунивает и ее поддразнивает; почему это так, Катенька знает, и игра откуда такая завелась между ними, она знает тоже; все это с прошлого лета у них пошло.
Прошлое лето, еще она тогда не была невестой, заигралась Катя с рыжим псом, с Барбосом, да и разошлась Катя: кошкой себя вообразила, на перила терраски взобралась, разгасилась, загорбилась - и ну шипеть: сидит на перилах с паддающими на лицо волосами: кошау она изобразила так, что излаялся Барбос; оглянулась, и видит: в окошке-то Евсеич поглядывает, пофыркивает, надсаживается...
Евсеича тогда очень Катенька поразила - можно сказать, что поразила она его насмерть: во всю свою жизнь ни разу он так не хохотал, как там, у окна; еще бы: барышня взрослая, барышня знатная - семнадцатилетняя барышня, а как это она перед Барбосом изводилась, изгорбилась да шипела, и притом всерьез, совсем всерьез! Как только накрыла его барышня, законфузился Евсеич, будто опйманный приготовишка; для скромности быстро заковылял себе прочь, заворчал, загулял по коврам лакейской своей щеткой; все же, признаться, подумал Евспич, что накрыл-то барышню - он, и накрыл за зазорным занятьем.
Прошел год, а он все так же лукаво подмиливал ей: знаю, мол, я тебя - хоть и барышня ты, а все же - дитеныш, как есть дитеныш. Так меж ними и завелась с той поры своя особая тайна эдакая; после,в идите ли, как оставались они вдвоем, - Евсеич да Катя, - старый лакей всякое, ну, там давал ей понять, что и он, можно заметить, не прочь поиграть с барышней во все в смешное: дело у них пошло эдаким манером, что Евсеич дитяти, ей-Богу, изображал и козу, и пса, и даже раз забегал вокруг зайцем или из рук, не к худу будь сказано, на тени показывал ей свинью, но баронессе стоило тооько кашлянуть из дальней комнаты, как робко вытягивался Евсеич у сттены с пуховою щеткой в руках; и пройди-ка тут кто: не увпдел бы никакого Евсеича - лакей лакеем!
Все это Катя знала, но в описываемое утро только в ней будили одну тревогу Евсеичевы смешки: до смешков ли ей было, когда в душе у нее закипала гроза; сдвигались ее бровки и кудрями ватряхивала она досадливо; и, подавая самовар, Евсеич уже понимал, что нынче дитенышу не до шуток, и подтягивал губы во всем в своем в лакейском в достоинстве; но сам для себя неожиданно фыркнул, повернулся к Кате спиной и, как уличенный в воровстве вор, быстро заковылял прочь подпрыгивающей походкой.
Нет, Катя ему не смеялась вслед, но и гневом тоже ему вослед ее лицо не блеснуло, а как-то вся она на стол упала в своей в цветной в шали да в пепельных в локонах; иссиня-темные глаза покрылись ресницами иссиня-черными, а розовый рот ее сжался тревожно и страстно; девочка в ней умерла: вся она теперь в этой позе будто принимала грозу и казалась женщиной, жаждущей ласк.
ЧАЙ
Но это только казалось: застучала по комнатам палка; половица где-то скрипнула там под тяжелой поступью баронессы, и глухое сопенье старухи раздалось за стеной; дрогнула ветка в окне, задрожала половица; вздрогнула Катя, и, косясь, острым взором из-под ресниц она блеснула на дверь; длилось все это еще менее моновенья.
И она уже вот - равнодушная, влая девочка, любопытная чуть-чуть, - и такая, такая маленькая: заморгала глазами, встала со вздернутыми плечиками и по детской своей привычке навстречу пошла баронессе в не по летам коротком платье, походкой мягкой, походкой вкнадчивой, тогда как в двери, рукой на тяжковесную опираясь трость с граненым хрустальным набалдашником, крепко уже пыхтела приземистая старушка, вся в шелках, и в цветных кружевах, и в седых с желтизной волосах.
Гордо, надменно, сурово полное лицо баронессы качалось, - неестественно белое от притираний и пудры лицо; смолоду жгучей была баронесса брюнеткой, и теперь, как бы опаленные ее и сожженные, темные ее под глазами мешки, и проступавшая ее сквозь пудру смуглая кожа, полный пунцовый рот, и носик вздернутый ее, и на щеке ее родинка упрямство и дерзость выражали без слов, когда протянула Катишь она полную, мягкую, душную свою руку, отчего зашуршал шелк ее утреннего матинэ, обвисшего лионским тонким кружевом; Кате локонов дым прощекотал руку; полную, мягкую, душную руку поцеловала Катя: "Здравствуйте, бабушка"; с неизменным упорством, точно кидая вызов судьбе, ее, баронессы, не опустился взор к склоненной девочке, и уста ее не девочке улыбнулись, а как-то над девочкой странно сложились в воронку, отчего обозначились еще резче ее у губ углем обведенные морщины и наб гбуами углем обведенные ее усики, между тем как замер беззвучно Евсеич, вырастая из земли, как замирает беззвучно серая статуя восковая; во всем в сером, с вытянутым подносом в руках, он стоял, и такой же его взор, как и сам он, бесцветно-серый, созерцал муху, сонно замиравшую на стене; этот миг, казалось, растянулся в вечность, и тяжелый удар времени хрипло оповестил, что уже двенадцать часов.
Вызывая точно на бой судьбу и блистая крупным изумрудным перстнем, грузно прошла и быстро села баронесса у чайного столика - так же грузно и быстро, как гордая ее протекла жизнь; и уже сафьянное крепкое красное кресло заскрипело и застонало под грузной старушкой, а тяжеловесная трость упорно застучала по выцветшему ковру у ее бархатных туфель; ничему не удивляясь, со спокойной улыбкой наливала Катя кофе, в то время как благоговейный Евсеич усадил в кресло старуху, Кате подмигивал у нее за спиной и обнюхивал протабаченные свои перчатки.
Все это совершалось при полном молчании, и глубокое безмолвие каждодневного этого обряда настраивало на раздумье, извлекая в душе величавые, бесконечно грустные звуки.
Не так ли и ты, старая и умирающая Россия, гордая и в своем величьп застывшая, каждодневно, каждочасно в тысячах канцелярий, присутствий, дворцах и усадьбах совершаешь эти обряды, - обряды старины? Но, о вознесенная, - посмотри же вокруг и опусти взор: ты поймешь, что под ногами твоими развертывается бездна: посмотришь ты - и обрушишься в бездну!..
- Вам кофе, бабушка, или чаю?
Молчание; рука протянутая старухи забарабанила пальцами по скатерти, и такьй черный ее взор устремисля в чашку, будто ее она взором задумала расколоть на тысячу кусков...
- Эээ... смею заметить-с... бабинька-с... вчера и позавчера-с изволили чай... э-э-э-э... кушать... э-э-э-э... - неожиданно вставляет Евсеич, но, внезапно оробев, вдруг умирает, распластанный на стене со страху, и его косой умоляющий взгляд быстро слетает с Кати и останавливается на баронессе, плавает в потолке и упирается в собственный носок; но барабанит бабкина протянутая рука; отбарабанит едва, и уже вновь рука барабанит; в другой руке бабкина палка прыгает судорожно, судорожнос тучит по ковру.
- Вам кофе, бабушка, или чаю?
Молчание.
- Ну, я налью вам чаю.
Молчание.
- Э-э-э... да-с... э-э-э-э - э-э-э!.. Ее-с сиятство... с позволе-ния-с вашего-с... гээгээ... изволит-с... нда... изволит-с... э-э-э... чай-с... чего-с, ваше-ство?
Молчание.
- Ну, вот вам, бабушка, чай, - со сливками или без сливок?..
Молчание.
- Без сливок?
Молчание.
- Передайте, Евсеич, бабушке чаю.
Дрожащий Евсеич, как с бумаги сведенное калькомани, отлипается от стены, выхватывает чашку и, споткнувшись о белую бабкину болонку, притворно взвизгнувшую, проливает чай на ковер, обжигая руку, но душеные мягкие пухлые пальцы старухи с негодованием отвергают таким способом переданный чай; и Евсеич, не угадавший баронессиных вкусов, спешит поправиться:
-Э-э-э... Кофею-с, кофею-с, Катерина Васильевна... Как же-с! Завсегда их превосходительство изволит... э-э-э... кофей кушать...
Но едва это он произносит, как раздвется грудной густой бабкин голос:
- Дурак! Давай чашку.
Пухлые пальцы старухи принимают чашку, и сконфуженный Евсеич со срамом удаляется в темный угол, откуда раздается его облегченный зевок.
Молчание.
- Вам, может быть, бабушка, неудобно сидеть?..
- Хотите, я вам подложу подушку?.. Право, вам с подушкой удобней!..
- Мими, Мими, беленькая Мими! Дай я тебе дам кусочек сахарцу; бабушка, у Мими скривился бант... Мимка, Мимка, я тебе поправлю бантик...
- Рррр-гам, гам! - раздается из-под баронессиной юбки, и оттуда высовывает нос маленькое существо - не собака, конечно.
- Ах ты, дрянная собачонка: бабушка, она опять меня укусила за палец!
- Ррр-гам, гам! - раздается из-под баронессиной юбки.
- Мими!
- Ррр-гам, гам!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
- Не сердитесь на меня, бабушка...
- Мне больно, когда вы совершенно напрасно говорите дурные вещи про Петра...
- Я больше, бабушка, не буду...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Страница 17 из 58
Следующая страница
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 58]
