Андрей Белый. СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ Страница 20

ой за будущий лик жизнм ему позволено все, и нет над ним ничего, никого, никогда; ему и страшно бывало, и весело; в колебаниях чувств, опередияших современников, быть может, не на одно поколенье, он бывал то беспомощней их, то бывал он бесконечно сильней; все дряхлое их наследство уже в нем разложилось: но мерзость разложения не перегорела в уже добрую землю: оттого-то слабые будущего семена как-то в нем еще дрябло прозябли; и оттого-то он к народной земле так припал и к молитвам народа о земле так припал; но себя самого он считал будущностью народа: в навоз, в хаос, в безобразие жизни народа кинул он тайнйы призыв - и по-волчьему в лесную дебрь народа отошел тот призыв: воем из лесу что-то ему откликнулось.

Он еще ждал, еще он медлил: а уже чувствовал он, как грязная, мягкая земля прилипает к нему и за ним тянется: знал он, что и в народе новые народились души, что плоды налились и пора смоковницу отняхнуть; там, в гуще, вдали и все-таки на глазах, строилась, собиралась Русь, чтоб разразиться громкими громами.

Завладевая душою Дарьяльского, борьба вызвала из души земляной глубины рать скрытых сил, чтобы злое око, око, Россию ненавидящее, не поразило его, как святынь некую ограду, и он потаенно воздвигал духа ограду - странной своей судьбы здание: но здание то стояло в лесах, и кто понимал ослепительность замысла этой постройки - построения крови и плоти своей? Видели груды мусора и в них небрежно закинутый изразец Византии великолепной; видели греческих обломки статуй, опрокинутых безрбразно в родную пыль; а уже тайный враг не дремал: он проник в сердце народа - и оттуда, из народного бедного сердца, погрозил Дарьяльскому; потому-то, к народу идя, от него ограждался любовью Дарьяльский, и любовью этой, благословляющей на брань, стала для него Катенька. Необъяснимое ему говорило предчувствие, что, ну вот, полюби он крестьянку - и погиб; тайный его тогда одолеет враг; и уже вот он ждал из тьмы стрелы вражеской - стрелы из народа: и, как мог, оборонялся.

Катя чутьем поняла Дарьяльского; что-тто большое и незнаемое вовсе пылко учуяла она в нем детским своим, вещим сердцем - и вся к его как бы прильнула груди, защищая от ударов: что удар будет, Дарьяльский знал; смутно предчувствовал, что и Катя падет вместе с ним.

Дикой красой звучали его стихи, тьму непонятным заклинающие заклятьем в напоре бурь, битв, восторгов. И, сковывая эти бури, битвы, восторги, - он насильно обламывал их ухарством - и далее: побеждал ложное, но неизбежно отламываемое ухарство византийством и запахом мускуса: но - о, о: запах крови дымился над запахом мускуса.

И этот путь для него был России путем - России, в которой великое началосл преображенье мира или мира погибель, и Дарьяльский...

Но черт с ним, с Дарьяльским: да пропади пропадом он: он уже вот перед нами: не дивитесь его поступкам: их понять до конца ведь нельзя - все равно: ну и черт с ним!

Надвигаются страсти: будем описывать их - не его: вы слышите, что уже где-то гремит гром.





СВАРА





Старуха сидела в очках у себя, у окна; старуха нахмурилась, преклонясь к пяльцам и будто на них нападая иглой, от которой тянулась малиновая нить шелка; она вышивала крону зеленых листьев; а теперь на зеленой кроне она дошивала вишню; в окне пробежал порыв; псы издали пролаяли, и поднялся гам; галдели с гумна, и голоса приближались.

В темном коридоре торопливо прошел босых ног топот; еше и еще прошел босых ног топот; на приближавшийся гам отозвалисьь топотом и шушуканьем из кухни; раскрывалась тяжелая с блоком дверь; то там топотали, то здесь босые ноги по коридору; то и дело бабье из кухни заглядывало лицо; "взз - взз - взз" - повизгивала открытая дверь, и - "бац" - падал тяжелый блок; а уже гам, визг, лай и пьяные выкрики поднялись на дворе: розовая с визгом свинья в окне пересекла двор от конторы.

Встала она; воткнула иглв в крону шелковых листьев, и малиновый клубок пркатился с ее колен; сняла наперсток, спокойно опрыскала кружева из одеколонной склянки; к шуму, однако, чутко она прислышивалась.

Евсеичево лицо появилось испуганно в двери; прошептало, еле слышно:

- Вассиятство! Там бунтуют-с крестьяне.

- Что?

- Кхе-кхе-кхе...

- Что за вздор?

- Не могу знать-с... Озорники... Машка надысь кривая сказывала... А все, вассиятств, насчет управляющего... Економические квитки задержал, будто бы там закосил у Ефрема, девку испортил... Будто с того...

Вдруг его голос дрогнул.

- С кольями, матушка-барынн, там они... И-и-и что, позволю себе заметить.

Сочные губы старухи надулись и тревожно зажевали пустоту.

- Палашка, мантиллью!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Катя с Дарьяльским стояли уже у окна; вид открывался оттудк на двор; двор был зеленый, большой, обставленный службами; службы образовали четырехугольник: были тут и конюшни, тесовые, с красной железной крышей, и на пробеленном фундаменте был соломой крытый, от сырости проплесневевший ледник, и изба, служившая баней и тонувшая в коноплянике, где весь день раздавалось веселое "чи-чи-чи", и ледник, и полуотстроенный птичник, и белая для чего-то мазанка; задумались там и амбары, как тучные старики, зерном распертые и подпертые кольями, прикрытые кленом и осыпанные шиповника розовым цветом; был тут и гордый полк малиновых мальв; и там рылись куры; и экономическая контора была; в одной полоине ютилась экономка; другую же половину занимал сам "кровопивец", Евстигнеев Яков, с пухлой супругой, дававшей пииплод чуть ли не два раза в год, и с белобрысыми детишками, к р о в о п и в ч и к а м и , свежесть, младость и кровь которых, откровенно говоря, принадлежали скромным гробикам, не обитым глазетом, вывозимым из Гуголева на целебеевский погост: недаром же Евстигнеев Яков пять уже лет тут у нас присосался, какп иявка, к народу - пил запекшимися устами его кровь и прослыл колдуном; он был хоиь и пьяница, а распорядительный пьяница: как своим, чужим распоряжался добром.

В кожаной куртке и в больших охотничьих сапогах он стоял на крылечке, зажимая ржжавый в руке своей "б у л ь д о г ", зычным голосом перекрикивая рев коричневых, со всех сторон на него напиравших зипуеов, и пренахально потрясая над ними белесоватой, будто растрепанная пакоя, бородкой; зипуны обступили; зипуны карабкались нв перила крыльца; зипуны перли да перли на экономию; иные из них были с кольями; иные же просто поплевывали в кулаки: орали же все.

Вдруг на хмелем увитом крыльце стала баронесса; ее седые с желтизной волос пряди развились в ветер, в дождь, в толпу зипунов; и рука ее повелительно махнула; и дреколье щетинилось уже на нее, когда ватага отлила от конторы, пролилась на двор, приливала к барскому дому: мужики повалили.

- Вассиятств! Изволю вам доложить-с: увольте! - обогнал "кровопивец" галдевшую стаю и уже стоял перед баронессой, опустив голубые злые глаза. - Благородному человеку невозможно служить-с с ахальниками: будот бы я закосил у Ефрема... Да я...

- Врешь, бес твою мать! - так и полез на него с прреогромной дубиной преогромный детина и при этом поднес к самому к носу кровопивца свой преогромный кукиш, от чего нос кровопивца неприятно поморщился...

- Он, барыня, у тебя вор: ему бы на поле, а он к попу: в фофаны проиграет.

- Он у тебя вор; бес твою мать, за каки таки дела обворовыват нас?

- Девок портит: Малашку испортил, Агашку испортил, Степаниду мою испортил! - отсчитывал по пальцам болезненный мужичонка с слезящимися глазами и почти добродушным видои.

- А откелева у тебя завелось барское колесо?

- А аттелева!

- Аттелева, аттелева! Как, значит, матушка-барыня, бес твою мать, от тебя на новых колесах поедет, возвращатся на никудышных.

- Одно слово - химик: и нас притеснят, и вас! - загудело вокруг. - Вор он у тебя, брехович! - Поднялись носы, в нечесаные бороды запускались пятерни, преогромные в воздухе записали кулаки, отхаркиивались, отсмаркивались: вдруг дурной такой пошел, тяжелый от мужиков воздух.

- Шапки долой: дубье! - видишь, - барыня! - отрубил кровопивец; и странно: головы обнажились покорно, угрюмо; рыжие, черные, черно-серые под дождем мокли космы и улыбалась лысина; только в сторонке пять молодых парней, лущивших подсолнышки, загыгыкали и картузов вовсе не сояли.

- Чего там снимать: скоро и так все будет наше!

- Слушайте, муижки: молчи, Евстигнеич.

Внимательно свои протянули бороды передние мужики; собирались обмозговать, что и как; старик с всклокоченной бородой из-за плеч просунул ухо; слушал с полуоткрытым ртом; а семидесятилетний, немного хитрый, скошенный глаз лукаво подмаргивал баронессе; и пока она говорила о том, что все рассудит no-Божьему, белая вошь поползла по щеке старика: это и был Ефрем, у которого з а к о с и л и м а л у ю т о л и к у ; он был будто бы и бунтарь, и смутьян, и сицилист - так ли? Глядя на его внимательное лицо, в котором отпечатлелось само вековечное время, можно было прочесть одну покорность, одно благодушье; кто-то икнул; кто-то почесывался, а кто, переходя от соседа к соседу, тихим голосом обсуждал слова баронессы, раскорячив под носоп пальцы.

Все слушало.

Всхлипнули вдруг в глубоком безмолвии бубенцы: из-за ив вороная вылетела тройка; кучер в банхатной безрукавке взмахнул поводьями, и замотались по воздуху его лимонно-желтые, промокшие от дождя рукава; под ивами пронеслась его с павлиньими перьями шапочка; и весело так бубенцы задилинькали на усадьбу; кто-то, сидевший в тройке, издали сперва помахал красной дворянской фуражкой, а потом замахал и платком.

- Ну, все это потом: ставлю вам, мужики, четверть, и по домам! - заторопилась баронесса, неприязненно вгляядываясь с крыльца вдаль над толпой чумазых мужиков: кто такие незваные эти гости?

- Покорно благодарим, вассиятство! Полалим

- как не поладить!.. Вестимо, так... - загудело со всех сторон. Только седой Ефрем, напихавший в нос табачку, сердито
Страница 20 из 58 Следующая страница