Андрей Белый. СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ Страница 21

почесывал затылок и поварчивал-таки не весьма дружелюбно:

- Выпить-то оно мы выпьем, а тглько... сенцо-то мое... пропало, малую толику...

- Опять-таки сказать: Малашку испортил, Агашку испортил, Степаниду мою испортил, - а для ча? Так себе портил...

Так говорили отступавшие вдаль мужики; но ни к селу ни к городу к крыльцу выскочил пакостный мужичонка, отставил палец и весь осклабился:

- Таперича, ошшо рассуди, если, скажем, нам хорошо, и вам, скажем, хорошо; потому - вы наши, а мы - ваши... А ты мне дай на плетень десяток лозиночек - тооооненьких...

- Ну, хорошо, хорошо - ступай...

Тройеа, будто черный, большой, бубенцами цветущий куст, бешено выметнулась из лозин, пронеслась на дворе, замерла у крыльца.

- А я так гад, так гад - сабигайся, едва сабгайся! - вскричал генерал Чижиков, выскакивая из тройки.





ГЕНЕРАЛ ЧИЖИКОВ





В наших местах уже пять с половиною лет появился генерал Чижиков; появился он с треском, с барабанным боем, со сплетней; и победоносный скандал шествовал за ним по пятам; но в течение пяти лет генерал Чижиков, с позволения сказать, перепер через все скандалы, окруженный деньами, вином, женщинами и славой.

Генарал Чижиков, говорят, проживал по подложному паспорту; несомненно же было одно: генерал Чижиков был, разумеется, генерал и притом в самых важных чинах; он же был Чижиков. Что приятная сия персона состояла в почтенном генеральском звании и имела красную ленту, в том удостоверяли те, кои имели обычай проживать в столичном граде Санкт-Петербурге; у особ великосветских, особ сановных встречали они Чижикова, а кто же помимо господ генералов да княжеских сынков бонтонные такие посещает места, где и господа генералы-то в струнку вытягиваются без всякой ш и к о з н о с т и и где пошучивает фамильярно разве что его высокопревосходительство, министр? Там-то, бывало, имел генерал Чижиков круг своего вращения, но потом перестал бывать: разради-кальничался донельзя и чуть ли не понес в провинцию проповедь красного террора; говорят, будто сыскное отделение тогда горевало ужасно; как бы то ни было, генерал Чижиков появился в наших местах, круговращаясь по уезду: от помещика к купцу, от купца к попу, от попа к врачу, от врача к студенту, от студента к городовому - и так далее, и так далее.

А что подлинный он Чижиков - в этом не сомневайтесь: уж в участке разберут, кто подлинный и кто подложный! Не ради чего иного - скромности ради под плебейскою сею фамилией родовитейший граф, знатнейшая некая ото всех фамилия приутаивалась до сроку - да, да: это был граф Гуди-Гудай-Затрубинский! И Гуди-Гудай-Затрубинский на всякий фасон, можно сказать, из генерала выглядывал - эдакая шельма! Приедет:: Чижиковым с вами не посидит получаса; а потом как попрет, как попрет на вас аристократ, так даже душно станет от аристократизма: белую кость всяким манерой свою вам покажет - вынет платок, а от платка в нос вам кёр-де-жа-нет, убиган или даже сами парижские флёр-ки-мёр! Преканальскую выкажет "сан-фасон", черт подери, гостиного тона, хотя бы уже одной своей картавней (генерал не выговаривал ни "р", ни "л"); и широкая проявится во всем барскость, шарманство с барыньками; всякие "м е р с и , м а д а м " так и виснут в воздухе - и, я вам доложу, кончики пальцев расцелутее-с: не генерал, а душка, крем-ваниль-с (не смотрите, что лет ему будет за пятьдесят, что зубков генерал лишилсф, а что бачки у него не совсем приятного цвета - плевательного). С графом он граф, с писарем - писарь; в трактире напьется и еще селедочный хвостик обсосет; ничего не следует и из того, что битых пять лет генерал бил баклуши, проповедовал красный террор, проживая на хлебах у лиховских богатеев. Ну, что же из этого следует? Да ровно ничего! "И н к о г н и т о " - ха, ха! Надо же что-нибудь делать; вот и комиссионерствует генерал для купцов в отплату за выпитый полк белоголовых бутылок! Уже вы и поморщились! Ну, так знайте: к белой Гуди-Гудай-Затрубинской кости грязь все равно не пристанет.

Всякое, всякое за генералом водилось: вольное довольно с деньгой обращение, неприятные ситуации с жадно амурничающими барыньками, с гимназистками вертоплясы, с мордашечкой горничной неприличный анекдотик - и прощали, потому что кто же не без греха; знали все, что и мот, и амурник; а словам генерала вот уж не удивлялись! Трижды уже генерал собирался предать наш уезд огню и мечу; да пок аеще все щадил. Что говорить! Мужики - и те генерала знавали! Недаром, видно, пустили в народ, будто белый генерал, Михаило Дмитрич, не умирал никогда, а тайно у нас проживает в уезде под видом разбойника Чуркина. Лишь одни железнодорожные служащие болтали балду, что сыскное отделение способствует весьма бравой деятельности штатского генерала, городя о нем небылицу на небылице; что будто ни Скобелев он, ни разбойник Чуркин, ни даже граф Гуди-Гудай-Затрубинский, а просто Матвей Чижов, агент третьего отделения.





ГОСТИ





- Всюдю в акгестности агьяйные беспогядки: бьягопоючно ги у вас? - осведомлялся генерал Чижиков, целуя полную баронессину ручку и распространяя от бак благовоние туберозы, которой только что в тройке опрыскал баки... - А мы с Укой Сиычем к вам, багонесса, по деу, - продолжал чаровник, плутовски указывая красной дворянской фуражкой по направлению к тройке; с достоинством молча оттуда поднялся высокий, сухой, исхудалый мужчина с небльшою седою бородкой, приподымая скромный картуз над остриженной в скобку сединой; это и был миллионер Еропегин; тут поняла баронесса, что тройка, лошадь, кучер, да и вся упряжь - не чижиковская (Чижиков ничего такого при себе не имел), а еропегинская.

Взором Бог весть от чего в купца впилась баронесса, и Бог весть был вопрос почему в ее взгляде невольный; невольные по лицу пробежали досада и страх; будто даже со злобой она подумала: "Исхудал-то как, исхудал: одни живые мощи остались..." Еропегин же застенчиво на нее поглядел чрез очки, и глаза его не выразили ничего ровно; одно степенное в них отразилось достоинство; все же чувствовалось, что степенное это достоинство всегда и везде сознает своою силу: да, да, да - пришло то желанное времечко, когда в три погибели должна согнуться белая, благородная, баронская кость пред его, еропегинским, упорством. "Согнись-ка, согнись-ка, - думал он, - да еще в ноги мне поклонись: захочу - потоплю; захочу - половина баронских угодий останется при тебе". Но эти мысли не отразились никак, когда он прикладывал свои мертвые губы к пухлой ручке старухи; как смерть белая, с белым от притираний и пудры лицом, с белфми от времени волосами, в меховой белой тальме она ему напомнила призрак.

Грянула где-то там рыдающая гамм азвуков: это в доме Катя села за рояль; звуки кидались менуэтом в мгновеньях, что неслись за мгновеньями; и время наполнилось звукос; и казалось, что и нет ничего, что не звук; и встали тут аккордами старухины прожитые годы, ручьи золотые, молочные реки и свора жадных, гадких, до ласк падких мужчин; и среди них - этот вот купчик гулящий; но его отстранили тогда от нее гусарские шпоры.

И вот он опять перед ней с глубоко затаенной своей думой: "За все теперь пришел час моей мести: и за то, что мои ты некогда взволновала мечты, когда я, молодой купчик, твою полюбил уже дряхлеющую красу; а ты?.. Ты из Парижей да Лондонов сюда надо мной наезжала глумиться, мою мучить младость".

Эти мысли пронеслись мгновенье, окрыленные звуками; он еще поклонился; она приглашала его жестом, полным величия, в дом.

А уже легендарный генерал давно провольтижировал в переднюю и там пренебрежительно швырнул в руки Евсеичу - ей-ей,- потрепанную крылатку, из-под которой так и обдала своим благовонием тубероза-лубэн, оказавшись в клетчатой, яичношо цвета визитке и сохраняя на левой руке еще бодее яичного цвета перчатку, генерал, гордо выпятив грудь, ступил в залу и тотчас же принялся за поиски плевательницы; наконец нашел и плюнул. Так ознаменовалось первое предприятие в доме этой великолепной особы.

Генерала встретил Дарьяльский.

- Действительный статский советник Чижиков.

Обменялись рукопожатием.

- А-а-а, могодой чеовек! Да вы кто, есь-ей, есь-дек? Пгедгагаю вам гешить агьяйный вопгос - тьфу (это он сплюнул в угол); мы, несущие кьясный теггог, понимаем пгекгасно, что правитеоьству съедует ввести пгогьессивный наог, чтобы остаться у вьясти, но докажите-ка агьяиям, что такое мероприятие... - увидя в зал входящую баронессу, родовитое инкогнито пирсмирело, оборвало свои кровавого цвета речи и замурлыкало себе под нос, подмаргивая Дарьяльскому: - Та-га-га... Та-га-га... А у меня есть для вас пгекгасные ньюфандьенды, щенята: собаку моего дгуга судили, и пгекгасные ньюфандьенды! - разорвался, как бомба, генерал. - Уай-уай... годиись... уай-уай... в окгужном суде... (генерал испускал звуки восторга, что-то среднее между "у" и "а".)

- Благодмрю вас, генерал, - сухо, но вежливо процедила старуха, но в глазах у нее закипали смутное недоверие и боязнь; вежливо указала она генералу на кресло; и генерал тотчас сел и принялся за шипучку из смородинного листа, которую, по давно заведенным обычаям летнего времени, разносил всем гостям Евсеич, хотя лил дождь и жары не было.

Еропегин, которого, будто забыв, не пригласила сесть баронечса, переминался в довольно неловкой позе, и его сухие, цепкие пальцы суетливо забегали по длинной поле черного сюртука; наконец, не дожидаясь приглашения, он сам придвинул себе кресло и спокойно уселся, не произнося ни слова.

Все замолчали; грянула где-то там волна изрыдавшихся звуков: точно кто-то быстро перебежал снизу вверх; это время чью-то перебежало жизнь; и мукомол вздрогнул: полна жизнь еропегинская, - вот в его кулаке весь уезд; сожми он кулак, закряхтят баре: таковы дни его жизни. А ночи? Ночи летят - и в ночах седеет иконописная его голова... вино, фрукты, женские всякого сорта тела - все летит, как и звуки летят: а куда все слетит? Пролетит и он, Еропегин, в свою пустоту со своей полнотой жизни, а у певичек его, как вот у этой стару
Страница 21 из 58 Следующая страница