Андрей Белый. СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ Страница 25

образил Чухолка ужас своего положения, и лицо его налилось кровью. - Как- меня?.. благородного человека, и наоборот: да я... я... я вас взору! - бессильно выпалил он и залился слезами.

Как пущенная из лука стрела, сорвался Дарьяльский: он не мог выннести этих Чухолкиных слез: казалось, рой бесенят в оскорбленной этой сидевших, как в Пандорином ящике, оболочке, вылетел наружу, закружился невидимо и вошел в его грудь; и, не помня себя от бешенства, он оттолкнул наступавшую на студента старуху, сжал ее руки, вырвал у нее палку и отшвырнул.

- Возьмите ваши слова обратно, или я... я... - задыхаясь, шептал он.

Все замерло: ветви кидались в окна, а за окнами стоял шум: там по высям шел ветер; дали роптали клокотаньем неумолкавшим; точно пересыпали зерно то густою струей, а то струей тощей; пересыпали зерно там и здесь: то там, а то здесь. Но то был ветер.

Старуха взглянула на Дарьяльского своими большими и детскими теперь глазами; из отвислых губ ее потянулась слюна...

- Меня, меня?!!

Машинально, даже как будто спокойно, как бы совершая неизбежное, ее разжалась поднятая рука у Пера на щеке: пощечина звонко щелкнула в воздухе; пять белых пальцев мндленно загорались на бледной коже Петра: бесы теперь, разорвавшие самосознанье Чухолки, проницая тела этих обезоруженных гневом людей, такой подняли вихрь, что казалось, будто между этими людьми провалилась земля и все бросились в зазиявшую бездну.

В глубоком затишье захрипели часы, и - дон: половина девятого.

Этот звон им вернул память о происшедшем: бездна захлопнулась, бесы пропали, люди стояли друг перед другом, равно ужасаясь случившемуся: раздался Катин крик; вихрем пронесловь в сознанье Дарьяльского: он теперь оскорблен; есть математика поступков; и, как дважды два четырп, должен он представиться оскорбленным,_хотя бы он понимал, что от беспомощности только бедная его ударила заревевшая теперь старуха, в неописанном ужасе павшая в кресло и простиравшая Кате свою бессильную руку...

- Деточка моя, внучка моя, Катенька, - не покидай ты меня, старуху... Ааа-ааа-ааа! - разливалась она в три ручья.

Вихрем прошло в сознании его и то, что теперь вот, сию минуту, он себя сочтет оскорбленным и уйдет навсегда из Гуголева и что ночевать ему придется в Целебееве: и пока он так думал, он уже оскорблялся и видел, что его примутствие здесь невозможно: обернувшись, быстро он простучал каблукаси в дверь; мстительный враг его сояершил над ним казнь: садьба возвращала его в те места, откуда он еще только вчера бежал...

- Деточка моя, бедненькая моя, - вся как-то смякла старуха, изливаясь слезами. - Бедные мы... скогоо-ро наа-с на улицу вышвырнут... - В опухлые эти щеки бил из окна яркий светоч отходящего дня; а само солнце, что блестящая феникс-птица, кроясь в тонких сетях раскачавшихся ветвей, прощально свой золотой простирало хвост, благословляя приход отдохновительного сна.





ВОЗВРАЩЕНИЕ





Он обернулся, он теперь прощался с местом любимым; уже никогда, никогда здесь не ступит его нога: вон где, из зари показало себя Гуголево: недавно оно было от него направо, налево; туда и сюда распростерлось оно: там блистало водой, там раскидалось избенками, службами, лаем звучало и маячило дымком; и все оно теперь собралось как есть в одном только месте; собралось, и вдали в купах дуобв зеленых утонуло оно; нет милей места!

И вон уже оно где - Гуголево.

Оно запевало приближающейся теперь песней: там, должно бытт, проходили гуголевцы; весь озарен и высок, что сверкающий светом красавец, в ясные облеченный доспехи, и светлел, и сверкал на холме среди бурного моря зеленых листьев ствринный дом; он из самых из волн возносил розовые от зари колонны, что высокие мачты корабль, уплывающий в море; от колонн тех высеребренный купол раздувался, что парус: дом уплывал от Петра к горизонту по зеленому морю дубовых крон; на корабле отплывала от жиэни его принцесса Катя.

Из невозвратного прошлого прямо Дарьяльскому в очи били окна каскадами рубинного огня средь мимо бегущих в ветре дубовых вершин; а гребни лесные обрушивались на Гуголево: вон тронется сосна; вон ее порыв из нее изойдет; передастся окрестным деревьям; вн за ней тронется и другая - сердито вскипит на Гуголево; и пойдет ходить вокруг кипенье да пенье: сердито вскипит старый парк, разбросаются дубовые кроны, гневно встанут, гневно пойдут на зарю.

Неподвижен в заре и прекрасен тот на кронах плывущий корабль-дом; крепкую думает думу; красными очами издалека он уставится прямо в душу Дарьяльского из мимо бегущих в ветре древесных вершин: "Я ли дни твои не покоил, неверный; я ли грудью своей, как щитом, тебя не защищал; я, как щит, протянулся меж тобою и небом"... Так говорит с Дарьяльским убегающий от него старый дрм; прямо в зелень и бледное и прозрачное небо ушел золотой над домом шпиц.

Сердце Дарьяльского бьется: Гуголеву говорит он: "Прости..." И бежит...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

"Зачем ты, биизуумнмя, гуубишь таво, кто увлекся табой?.. Ужели мииняя ты ни любишь?.. Ни лююбиишь..."

"Таак Бох же с таабой..." Приближается навстречу Чухолка, увязавший наскоро свой узелок, нагоняет Дарьяльского; в вечереющий мрак несутся его возгласы:

- Весьма опечален, что злоключение произошло через меня; не по козням, а по очень простой причине, что... испанская луковица остановила колесо фортуны твоей...

- А, да отстань! - вырвалось у Дарьяльского. - О, прости, Семен, оставь меня одного... рПодай!

Чухолка,п риподняв шляпу, недоуменно остается посреди дороги, вздыхает, платком отирает пот: ему некуда, вот уж некуда деваться; до Дондюкова же остается верст двадцать пять.

Вскинул он узелок и направился в Дондюков: не ночевать же в лесу...

Пьяная орава показалась из кустов: "Зачеем ты мииняя завлиикала, зачем заставляяла любить? Должнооо быть, таагдаа-аа ты ни знаала..." "Каак тяшка любви измиинить..." Красная Петра рубашка быстро пересекла им путь.

- Ай да барин? Чаво иетта иён?

- Ишь тоже - приживальщик! - сплюнул кто-то.

И ватага гаркнула Дарьяльскому вслед:

"Миняя нии палююбит друугааяя... я буудуу мичтать ааб адной..."

"Пааверь же, маа-яя дараагаа-аа-яя, наавек я увлекся таабоой".

Окрестность в ветре взметнула дерев плащи, пуская с дерев плащей край; листья, ветви, сухие прутья теперь отрывались в тусклую мглу востока.

- Туда - на восток, в мрак, в беспутство: Катя, Катя, куда мне от тебя идти?

А вдали замирало:

"У церквии стаа-яя-лаа каареета; там пышнаая сватьба быыла..."

"Все гости рааскошнаа аадее-ее-ты, - на лица их раа-даасть цви-ила..."

- Вот тебе и у церкви карета, - попробовал усмехнуться Дарьяльский, но сердце его больно забилось.

Соломенный ворох, снятый ветром с дороги, записал по воздуху высокие праздные дуги, бессильно опустился на дорогу, снова тронулся - и побежал как-то вбок.

Прсня еще звучала, но слов нельзя было разобрать. "А-а-а-а-е... аа-рилии", - и явственный такойв сыром в воздухе одиноко возвысился голос; "жии-ниих ни-приятный каа-кой... наапраснаа ди-виицуу сгубии-иилии", - окончательно замерло за перелеском...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Уже темнеет; в сумраке заскрипели колеса; кто-то как гаркнет там лошади: "Тпру!"

- Откуда? - рассеянно бросает Дарьяльский в стволистую тьму.

- Да аттелева: из ентава самаго места, - раздается из тьмы.

- А что у вас там?

- А у нас там степа...

Колеса опять заскрипели; Дарьяльский идет в синнющую тьму.





УСПОКОЕНИЕ





Завечерело; а все еще она стояла на балконе и смотрела туда, где красная полчаса назад на дороге мелькала рубашка Петра вплоть до того места, откуда он прощался с любимым прошлым; и уже он давно попрощался с прошлым, а еще она все стояла, все глядела туда, где прощался он с прошлым; и оттуда, из-за лесу, Целебеево ей подало голос жалобной песней и стоном гармоники: "Ниивеста была в беелаам платьи; букет был приколат из рос... Ана на свитое Распятья тасклива глядела сквозь слес..."

Кате хотелось плакать; она вспоминала и милого, и успокоенную теперь бабку: бабка только что досыта у нее выплакалась на груди и тихо, бессильно заснула, как обиженный ребенок, выпросивший прощенье: и Катя ей все простила, забыв оскорбленье: и за себя, и за Петра. Тихо обнявшись, они сидели сейчас, сонная бабка и тихая Катя; завтра и Катя, и бабка напишут другу Петра, проживающему в Целебееве: ссора уладится.

Перед ней расстилался пруд; заря воздушно легла на сырые дорожки; и едва багрянели дорожки; и едва багрянел высокотравный луг; отцветали любки в сырых жемчугах росы; тяжко и страстно цветки издышались на все великолепным своим благовоньем; вдали поднялся хриплый и робкий звук, и от него чем-то повеяло родным, пережитым в лучшие времена жизни; пережитым, забытым повеяло: это хрипел бекас; белое море тумана медленно разлилось по низинам. Далеко был теперь ее Петр; но к нему Катя вернется; будет жизнь ее, будет; и жизнь эта будет вольна и свободна; будут в краях иноземных, заморских они с Петром - в тех краях, где дурная людская молва будет гнаться за ними и не угонится; ни дурная молвс, ни бессильные бабкины воркотанья; будет день: счастливые супруги, они вылетят на волю из старого гнезда; и это время уже приходит...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Катя сидела в светлице, прислушиваясь к порывам бунтовавшего ветра: "Где-то, должно быть, выпал град".

Тук-тук-тук, - раздалось в ее дверь: кто бы там был? Жутко теперь, когда уже в окна смотрится ночь, открывать девицам девичьи двери: за дверьми коридор, переходы,
Страница 25 из 58 Следующая страница