Андрей Белый. СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ Страница 26

свожы, да и сам чердак.

Тук-тук-тук, - раздалось в ее дерь.

- тКо там, Евсеич?

- Я-с, барышня...

- Чего тебе?

Дверь отворилась; серая Евсеичеса выглянула голова, попрыскиваяс мехом, - а Евсеичева тень так черно прошмыгнула на выбеленную известкой печку.

- Ну, чего?

- Хе-хе-хе-с! Забавно-с... Посмеивается, попрыскивает, пофыркивает Евсеич: он доволен теперь: матушка-барыня изволит теперь почивать, - а старику не спится: он пришел позабавить дитю.

- Хе-хе-хе-с! А я, барышня, еще по-новому на печи свинку сла-гаю-с. Вот-с:: безымянный-то пальчик изволите подогнуть-с, большим пальцем - так... Хе-хе-хе! - заливается Евсеич, а черная, теневая свинка уже подплясывает на стене... И Катя рада.

- Ну, довольно, довольно, старик: пора спать...

Еусеич уходит; и Катя смотрит ему вслед: та мтемно в коридорах, там страшно; и там, у чердака, шорох над лестницей: там похахатывает старик, залливаемый тьмой.

У, как шумят деревья!





НОЧЬЬ





Ночью опять привалили тучи; Целебеево погрузилось в сон; узкая зловещая полоска горела на западе.

В поповском садике трынкала нынче гитара весь день; после, вовсе уж ночью, село пересекал пьяный голос дьячка: "Отроцы семинаристии посреде кабака стояху, взывающе: сивуха, бо, матерь преблагословенна! Вниди в нас твое благоутробие". И голос замер.

Когда ревмя взревет черная ночь и ежеминутно зажигается небо, упадая наа землю душными глыбами облаков, а мраморный гром поварчивает тут, среди нас, будто на самой земле, без дождя, и в стойле успокоенно не фыркнет лошадь, - лишь горластый петух не в урочный час распоется на насесте, и никто не вторит ему, - в Целебееве душоо так, страшно так. Редкая изба издали поморгает на тебя огнем; а войди в ее пролитый свет - обступившая кругом тьма еще почернеет; нет, не заглядывай к тому к сельчанину в окошко, который рано не тушит огня в эту ночь: странен и страшен тот, кто в этот час не боится падающих в окно молний.

Бесприютно прослоняешься ты в Целебееве; под ударами молний ночлега себе не найдешь, а еще, пожалуй, ослепнешь, как красная баба Маланья из тучи на тебя поглядит, и ты ее на мгновенье увидишь, как попрыгивает по тучам она; и ты на мгновенье увидишь всю даль - красной.

А потом, во тьме, подкрадется к тебе раскоряка и защемтт, задушит в сухоруких руках, и найдут тебя поутру повешенным на кусте; только одни богохульники бражничают в ночи такие, воровские свои решают дела, как вот сейчас в чайной, где собрался всякий сброд, Бог знает кто и Бог знаер откуда дул водку и горланил, поглядывая то в черные, а то в красные от молнии окна:



Маланья моя,

Лупоглазая моя!

Ты в деревне жила

У дьячка служила.

Так поживши мало,

Горничною стала,

Лихо зафрантила,

Пыль в глаза пустила...



На голову они там себе поют, парни: в такие ночи сухие кусты ползают по деревне, обступают село воющей стаей; красная баба Маланья летает по воздуху, а за ней вдогонку кидается гром.

Кто же, кто, безумец, всю ночь тут ходил по селу, обнимался с кустом да, зайдя в чайную лавку, со всяким сбродом прображничал и не час, и не два? Пьяный, - кто потом провалялся в канаве? Чья это красная рубашка залерла под утро у пологого лога, у избы Кудеярова столяра? Чей посвист там был, и кто из избы на посвист тот отворял оконце и долго-долго вглядывался во тьму?









Глава четвертая. НАВАЖДЕНИЕ



ЖИТЬЕ-БЫТЬЕ





- Дай, - скажет сожитель Матрены Семеновны, столяр, - дай, - скажет, бывало, - пройдемся по местности земли: погулям... - так скажет, бывало, в праздничный день и с красного своего угла закряхтит, опроуидывая чашку с росписью розовых розанов, на которую всенепременно положит огрызок колотого сахарку, уже усеянный мухами: скажет, - и Матрена Семеновна ковровым заколется платком: пошли... Так и ходили вместе по нашей улице, поплевывали дынными семечками.

Это он, столяр, напялит поверх красной рубахи зипун на одно на свое плечо; тоже это с кряхтеньем натянет скрипучие свои сапоги, просушенные на печи: и очень даже достойнш знатный поставит супротив себя нос - зашагает; а за ним Матрена в полуботинках да в канареечного цвета баске и с аграмантовым украшеньем (подарок богатой свойственницы). Так и гуляли - муж да жена! Щелкали семечками; достойные, совершенно достойные люди; будто бы и не крестьяне они, а к сословию приписанные мещанскому; пройдет ли тут кто, сейчас это картуз долой да им быстрый поклон, так что вихры подпрыгнут:

- Здрасте, Митрий Мироныч... С праздником, Матрена Семеновна! - пройдет ли дьячок, тоже это сейчас: - Столяру Кудеярову! - кланяется.

А вокруг белые избы, красные избы, зеленые, с масляной краскою выбеленными окошечками, изукрашенными резьбою и с третьим чердачным под крышей окном, бьющим тебя по глазам солнечным отражением; а вокруг же благорастворения сладостные а р о м а т ы : то у ног прохладно озерце синим поплескивает студенцом, аером манит, и в него по скату стекают, будто из живой слюды, желтые гремучки-струйки,, а рыболов у самой воюы остановит полет и с рыбкой в когтях бьется на одном месте белоснежным острым крылом! А то это будто из самого синя неба красный свесит свой дерево блекнущий лист, а в том листе синичья осенняя сладкая пискотня: так по осени, по прошествии всех уже трех Спасов, пара гуляла - из года в год: столяриха да столяр; до лесу доходила та пара и поворачивала обратно: уходящие в высокую голубизну там стояли острые гребни нежно-розового цвета и всяких отливов, и рыжие трепетали живо березки ржавчиной и парчою, точно в первопрестольный праздник облаченное духовенство; белочки из орешника красная протягивалась мордашка; и среди такого всего выдавался, ежели стать сбоку, Митрия Мироновича суздальский лик иконописный.

Погляди-ка ты, погляди-ка на столяра - да с лица: там ничего нет, и есть все же что-то, какое-то такое достоинство, а с чего бы? Субъект незначащий, вещество самого мелкого качества; и явный факт: хоть неказиста собой Матрена, а краля; оно будто бы так по-писаному выходило, и в жизни крестьянской, паршивой стглярихи побаивался столяр, долу клонился, закашливался, и не то выходило, чтобы, значит, прибрала к рукам столяра столяриха, а выходило, значит, то, что кой-почему и очень даже в бабе своей была у нашего столяра нужда; а ту его она, выходило, нужду к себе и запримечала: ну, и само собой разумеется - факт явный...

Но ежели б ты, скажем, смекнул, что оно - т о г о , ну и вышло бы, милый человек, все иное: то-то вот - не т о г о : а сама столяриха до последнего души иждивения с Кудеяровым жизнью, значит, сплелась, так что и не расплести их вовек: где кончался столяр, где начиналась Матрена Семеновна, понять тут у нас никто не мог; так и махнули рукой - да: в те тоись дни, как работников отошлют да отведают лучку, тюрьки или еще кой-чего, ложки оближут, посудины приберут, рядышком станут - покланяются вместе иконам; а потом покланяются они и друг дружке с особыми со словами; Матрена ему: "Государь мой", а он ей: "Духиня ты у меня", будто г р а ф и н я или даже г у с ы н я у него это выходит: лепота! А то сядут за стол на закате; желтый солнечный луч из окна густо пересыпается пылью; посиживает столяр у окошка да книжку читате; у самого-то очки на носу.

Почитает книжку столяр, на сторону отложит да руку положит Матрене Семеновне на грудь, а от руки невидимо, будто и видимо, колкие, жуткие в грудь проливаются струи, и нити от пальцев райским теплом и лаской переливаются в ее груди и подкатываются к горлу; и глаза ее после того еще а г р а м а д н е й ; без тех положений рук на себя жить она не могла.

И выходило: те положения рук, а не плотское соитие крепко их переплетали друг с дружкой; силу свою в нее столяр изливал, а и после сам той своей перелитой силой питался, будто в "банку" положенным капиталом; и оттого-то вокруг столярихи Матрены Семеновны (даром что собой пренеказиста) всякое сладостное и такое приятное разливалось волненье и щемилось, щемилось сердце; и оттого-то - войди в Столярову изба: всякая тебя там встретит дрянь: лавки, посудины, тряпки; но и эту ты дрянь на примете удержишь, ей-ей; кочерга - и та уставится тебе в душу, и, пожалуй, возмнишь, что темный иконы лик из злаченых риз на тебя уставлялся неспроста, и неспроста темнотою перст нп тебя иконный подымался из-за лампад; и неспроста кипел самовар, и невесть пчему тут забегаь света ясненький зайчик по красным скатерти петушкам, если праздничный день и хозяева чайничали; будто бы ничего такого у других хозяев и нет, да будто бы и сами хозяева вовсе не те, и не то у них тут убранство.

А какое такое у них убранство? Все как есть на своем месте: войди-ка на двор - ноги твои зачмокают на соломе, кое-где из-под ног навозная на тебя побрызгает жижа, лошадь фыркнет, и в помоями-то облитом углу будет рыться щетинистый хряк, и с сеновала-то все то же шуршанье да стрекотанье, что и у всякого обзаведенного хозяйством; а войдешь в избу - наверняка грянешься со всего размаху лбом о косяк, и только после такого вступления очутишься ты в горнице рабочей со столами да лавками: и тут ты увидишь двух босоногих работников (космача да безноску) среди деревянных обрубков, досрк, долот, пилочек, пил и стамесок; на обрубках увидишь ты сверла, напилки, рцбанки, огромных размеров фуганок, нескладывающийся аршин, да ватерпас среди стружек, древесных опилок, щепок, будет тут баночка с лаком, кисти, в ведерцн разведенный столярный клей и около синего цвета тряпица; у стены же увидишь ты оконные рамы, наставленные друг окол дружки, сиденья без ножек и без плетенья, далее увидишь уже оплетенные сиденья без ножек и о двух ножках, кресельные задки, опять-таки с ножками, самые ножки - многих фасонов ножки и медные колесики; космач и не посмотрир на тебя, а веселфй безноска заведет охрипшие с тобой речи, и ты увидишь, что от него разит вином; а надо всем в углу - Спасов лик, благословляющий хлебы. А ступи-
Страница 26 из 58 Следующая страница