Андрей Белый. СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ Страница 27

ка ты за порог этой горницы - опять-таки стукнешься лбом до искр: ты увидишь опрятную, чисто выметенную горницу с перегородкой, и даже оклеенную хотя жалкого цвета, но все же обоями; а в этой горнице, к изумлению, увидишь ты даже на окнах гардины, даже венские стулья и прочий комфорт; тут же будут и лавки, и образница со многими прицепленными лампадами; будет и русская печь, и на деревянных козлах постель с одеялом из ситцевых лоскутов; а если сюда войдешь ночью, ты услышишь еще беспокоящий шелест, и усы прусаков будут тебе угрожать изо всех щелей, и из-за хромолитографий, развешанных вдоль стены и изображающих то парчовый лик Богоматери "Р а й с к и й Ц в е т ", то лик суровый св. Григория Богослова, стоящего за мозаичным ободком в митре, с крестом, в омофоре, в голубой ризе и с как снег блещущей белой бородою; среди этих хромолитографий отметишь ты фотографический портрет, изображающий сгруппированных соблазнительного вида девиц - подарок богатой свойственницы, давно содержащей публичный дом в городе Оччинникове для молодых человеков.

Все это ты увидишь, но где ты этого не видал?

Все то, виданное тобою не раз, поразит тебя снова, и долго будешь ты думать про столяровсаое житье-бытье: и вздохнешь.





ИВАН СТЕПАНОВ И СТЕПАН ИВАНОВ





Ну и что же? Да ничего: как есть ничего более. Был себе в Гуголеве Дарьяльский - и на вот: полюбуйтесь, добрые люди: оказался он в нашем селе. Славное наше село: есть здесь где разгуляться, закатиться запоем да и пропить с себя все - деньгу, сапоги, душу; не пить - так не пить: вольному воля; ну, а пить - так уж пить; ну и пропивали: сначалм деньгу, потом пропивали одежду; пропивали сбрую, избенку, жену; а потом проопивали и самую душу; а уж как душу пропьешь, иди себе на все четыре стороны: без души человек что порожняя склянка; шваркнешь о камень - дзынь, и нет ничего.

Ну, а Дарьяльский?

Да ничего: спросонья вскочил он на сеновале; его замутило и от душного запаха сена, и от того, что муха ему попала в рот, и от того, как навозом чавкал под ним порося; голоыа с перепоя кружилась, трещала, сеновал прямо-таки под ним заходил колесом, а распухший язык сухо так поворачивался в точно кислотой ободранном рту. "Лимончику бы!" - вздохнул он и заснул...

- Где я? - подумал он, просыпаясь снова, но, должно быть, подумал вслух, и, должно быть, солнце стояло уже высоко, потому что из сена над ним опустилась чумазая голова Степки, лавочникина парнишки, чумазая голова, опустилась и дохнула пьяным перегаром:

- Эвона, не помните, барин, как давеча малость повыпивали? Еще я вам признавался, чтобы не сумлевались вы, что я за народное дело и насчет того, что стихосложением занимаюсь, и прочее насчет женщин.

- Ну и что ж?

- А насчет Матренки-с... Тогда же вас свел, к избе-то ихней... А вы посвистали в окошечко; ну, бабенка, иетта, из окошка высовывалась, на вас поглядывала, посмеивалась... Да пьяны вы были, и запужалась... Я и увел вас на сеновал... Али не помните?.. Только батьке ни слова: он у меня стервец.

Всего этого Дарьяльский не помнил: он помнил одно оскорбление и схватился за щеку, встала перед ним его Катя жалобой тихой да укоризною, но головная тупая боль не давала развиться воспоминанью; да что вспоминать: не сама ли судьба привела его в Це-лебеево? Ну, а там будь что быдет!

Вышли они на улицу; проезжая телега скрипела медленно; целебеевские лужи еще медленнее подсыхали в лучах солнца; медленнее всего супротив них целебеевский старик, сидя на пне, чинил старую свою шлею; медленно свивался и развивался лоскут из разбитого окна покосившейся избы, дырявая крыша которой обнажала коряги да палки, а хозяин которой уже с год пропал без вести.

Дарьяльский тупо окинул Целебеево; на щеке его красовался лиловый синяк, рубаха была замарана Бог знает чем, волосы спутались. - "Лимончику бы!" - сказал он.

- Ну, пойдем, барин, в папанькину лавку, - потянул его за рукав Степан. - В едаком виде вам небось совестно возвращаться; куда ни шло, просидите у нас.

Но Дарьяльский вовсе не думал о возвращении; он уже решил переехать к своему другу, Шмидту, каждое лето снимавшему избу в Целебееве; только сейчас, с перепою, другу ему не хотелось на глаза попадаться; было, правда, еще одно обстоятельство, почему... - ну, да что там!

- Степа, голубчик, а нельзя ли свести знакомство с той бабой-то - а?

- Вы, иетта, про Матренку?.. Ээх! - Степа жалобно тряхнул волосами.

- Расскажи про нее что знаешь.

- Что знаю? Ничего не знаю, и рассказывать нечего... А только вы, иетта, насчет баловства? - и строго покачаа головой. - Не балуется баба, чудная баба: водку пить - пьет; иной раз случится и загуляет (со мной гуляла), особливо ежели в отлучке столяр; гуляет - да так оно только: для видимости, а чтобы еще что-нибудь - ни-ни: не дается!

- Ээх! - крякнул Степан после продолжительного молчанья. - Хотите, свожу вас (столяр-то в отлучке)?.. Ладно?

Степан Иванов был буйного нрава; наоборот: родитель его, Иван Степанов, был нрава крутого; на вомток и на запад от Целебеева он палил, и гноил, и поганил раззором наши месат: так себе - деньгу сколачивал; Степан же Иванов просаживал ту деньгу, бабился и все прочее; Иван Степанов с левого с клыроса церкви подтягивал дьячку; Степан же Иванов в церкви громко икал и попу грубиянил. Иван Степанова богомазы, как расписываали храм, изобразили некоторым образом в омофоре; Степана же Иванова обработали они ловко под с и ц и л и з м : вольнодумцем стал Степан Иванов. Бывало, по вечерам Иван Степанов как защелкает, как защелкает на обгрызанных своих счетах! Степан же Иванов по вечерам, если не бабится, не пьет, то сочинительствует. Иван Степанов выеэжал из села разве что в Лихов; Степан Иванов и в Москве побывал: из Москвы он прибыл пехтурою, без картуза, без сапогов и часов, с одною только обтрепанной книжицей, купленной на толкучке; книжица оказалась стихотворным творением господина Г е й н и ; и Степан Иванов полюбил "Г е й н ю "...

- Едакая голова: поди - и по-русски, и по-немецки одинаково стихом режет! - говорил он, принимаясь угощать дьячка собчтвенным творчеством; более других дьячок полюбил Степана Иванова стишки "П е т я г р у с т и т "; стишки начинались:



Осень. Сердце ноет -

Все-то занывает:

Само не откроет -

Меня вынуждает.

Все-то я в бедности,

Все-то я в тоске!

Скрылся б сам в бездности,

В земле и песке...



Была у Степана Иванова еще и баллада "Ненила": хорошо писал - сочинителем вышел; отец не его ли в младые годы таскал за вихры, таскал? Это правда, что волосы на голове у Степана Иванова потеряли не один колк; в голове же Степана Иванова все осталось по-прежнему - дурь опочила на нем и пребыла; так и махнул отец на сына рукой; молчал (сын огрызался): только выручку прятал.

Входя в лавку, стглкнулись они с Евстигнеевым Яковом, с кровопивцем; тот сухо рукою тронул картуз и отвязывать пгинялся лошадь; сел в дрожки, да и был таков. В лавочке была духота; за прилавком Иван Степанов, с очками на носу, пощелкивал на счетах; примостившись к прилавку, дьячок да урядник похлебывалм с блюдечка чай и дулись в засаленные картишки; при входе Дарьяльского дьячок поклонился, но фыркнул, урядник же, не глядя ни на кого, многозначительно протянул в нос: "Нде-с!.. Так как же? Виннового моего валета вы да хрестями?"

- А хрести - козыри! - фыркнул опять ни к селу ни к городу дьячок. Дарьяльский понял, что только что перед тем речь шла о злополучной пощечине, что Евстигнеев Яков уже все рассказал: пойдет теперь гулять по селу пощечина; назло вот еще синяк вскочил; густо, густо он покраснел: они примостились к окну, и Стера нажаривал теперь ему в ухо, потягивая из бутылочки:



Увы, скучно, увы, грустно,

Увы, радости нигде!

Куда взор мой ни мчится,

Вижу слнзы везде.



Дарьяльский решил претеппеть все, чтобы Степа свел его к той, к рябой бабе: голова у него трещала, и сосало под ложечкой; он думал: "Лимончика бы теперь".

- Нде, бубе - козыри! - раздавалось сбоку, и опять фырканье, шепот, промеж себя восклицанья: поделом... Не мути народ! А Степа в уши зажаривал:



По полу катался,

По дивану ерзал,

Поп ечи метался,

По постели ползал...



- Существуют ли козыри сами по себе? - глубокомысленно провздыхал дьячок, сдерживая зевоту; Иван Степанов продолжал щелкать на счетах; в окне жужжал шмель.



В лесу меж древ охотник отдыхает,

А мысль его блуждает вдалеке, -



запузыривал Степа, опоражнивая бутылочку.

Вошли три мужика: ражий, рыжий и с сипотцою (с сипотцой, впрочем, все трое); когда ражий издал звук, напоминающий "кха", рыжий - "тьфу" и с сипотцою "хрплю", тогда ражий просипел: "Гвоздочков"; рыжий просипел: "Табачку"; просипел и третий мужик - "Сахарку бы!" - "Гвозди, сахар, табак..." - отщелкал на счетах Иван тСепанов.

Собирая гвозди, почесался ражий: "Столяр-то в городе". "Аграмадные, батя, у енго дела!" - почесался рыжий, забирая табак; а третий, почесываясь, просипел: "Сехтанты, вот оно что!" - и схватился за мешок сахарного песку.

- Кха! Тьфу! Хплю! - и мужики вышли. Дарьяльский взглянул в окно: в коноплю была протоптана тропочка. Увлекая Степу из лавки, он умолял: "Степа, сейчас бы да к ней"... В голове его делалось Бог знает что; с перепоя оба шатались из стороны в сторону.

- Нельзя, милый человек, - заверял его Степа, совершенно пьяный. - Да ты што? Да я што? Опохмелиться бы...

Ну? Да ничего; опохмелялись до вечера: а Катя, а Феокрит, а душевная его глубина? Какая там Катя и какой Феокрит, когда голову ломи и там, в голове, когда заработали по крайней мере двадцать вербных трещоток?

Как вышел из чайной, так и засел в коноплю; проходила тут попадьиха:

- Что этт вы, Петр Петрович, не в Гуголеве? - плутовато она посмотрела на него. - Заходили бы к нам; мой поп нынче с утра в Лихове... Ай,
Страница 27 из 58 Следующая страница