Андрей Белый. СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ Страница 29

вспоминаоь: ведь то прошлое умерло; крепко задумался он у опушки лесной; вдруг захотелсь еловую сорвать ветвь, завязать концы да надеиь на себя вместо шапки;т ак и сделал; и, увенчанный этим зеленым колючим венцом, с вставшим лапчатым рогом над лбом, с протянувшимся вдоль спины зеленым пером, он имел дикий, гордый и себе самому чуждый вид; так и полез в дупло; долго ли, мало ли ждал - не помнит; и не знает, чего он ждал.

Смотрмт - а она, Матрена Семеновна, и выходит с пустым лукошком да с цветами из лесу; тут понял он, что сама она его через Степу звала; собрался с духом, прыг из дупла перед ней на дорогу; будто даже ее напугал углем испачкангым лицом (видно, в дупле пастухи разводили огонь).

- Ох, испужали!

Она - рябая, пренеказистая из себя: с большим животом; не понимает он, что это все его тянет, потягивает к ней; а она и не вспыхнет румянцем: уставилась в ноги; под ногами кочка, желтеющая перепеченным листом; пож листом ползающий мурашик.

- Вы - по грибы?В ы звали меня?

- Я-то? Ох, чтой-то: кака така у нас натапность в табе?

- Значит, цветы собирали; а вы цветы любите?

- Абнакнавенна, любим...

- Дайте же мне цветок!..

- На, бери, выбирай кветы...

И прошлась по нем взглядом, да каким! Синие в ее глазах из-за рябого лица заходили моря; пучина вырвалась в ее взгляде, и уже он в холодном водовороте страсти.

- Позволите с вами, Матрена Семеновна, пройтись?

- Иди, коли ндравится: праселак опчий...

А сама себе улыбается, - глазами посверкивает, а глаза-то - косые: один - на тебя, другой - в сторону; и так-то она улепетывает к деревне; только мелькают пятки; а изъезженная дорога вся из тончайшей пыли; из-под пяток своих в нос ему Матрена закидывает пыль; он же думает про то, что она косая и как это хорошо.

- Я давно искал случая с ввми поговорить.

- Ну, и сыскал случай...

- Я и вчера, как вас видел, хотел подойти...

- Что ж даве убёк?..

Усмехается, будто на смех хочет поднять; передернула грудью и опустила глаза, а у губ складочка такая прошлась, что одна срамота; а он думает, как хорошо, что у нее вот такая есть складочка; ей же и горя мало: улепетывает от него, и уже вот - деревня: а из деревни кда-то вкось Степа проходит с гармоникой, делает вид, что не видит, и дерет глотку:



Ах ты,слон,слон, слон -

Хоботарь:

Тромба Тромбович

Трембове-еель-ский...



- Таперича, - вдруг обернулась Матрена, - вертай ты к своему дуплу; поди, соседи увидят, французенке твоей донесуть, Катерине Васильевне донесуть, - усмехнулась нагло она, - твому писаному ангелочку.

- Ишь ты - какая!

Как она фыркнет, как фыркнет - лицом в передник да от него издали: еще у деревенского у плетня на него обернулась:

- Заходи, коли ндравлюсь табе...

И перелезла плетень...

Пятисотлетний трехглавый дуб, весь состоящий из одного только дупла, свои три простирал венца в отгорающий вечер; в этом дупле вот уже с час попризадумался наш герой; и ему думалось много: о Матрене Семеновне вовсе ему и не думалось, а сладко так пелось; думы же были скользящие, легкие - о своей судьбе да о дубе...

Еще неизвестно, что знал этот дуб и о каком прошедшем теперь лепетал он всею листвой; может - о славной дружине Иоанна Васильевича Грозного; может быть, спешивался здесь от Москвы заехавший в глушь одинокий опричник, сидел тут под дубом в золототканой мурмолке с парчовыми кистями, бьющими прямо в плечо, в красных сафьянных сапогах, опершись на шестопер, а его белый скакун мирно без привязи пасся у дуба, и у малинового чепрака под седлом торчали - метла да на дорогу оскаленная собачья голова; и долго, долго глядле тот опричник в бархатный облак, проплывающий мимо, а потом вскочил на коня, да и был таков на много сот лат - все может быть; а может быть, в этом дупле после спасался беглый расстрига, чтобы закончить свои дни в каменном застенке на Соловках; и еще пройдет сотня лет - свободное племя тогда посетит эти из зпмли торчащие корни; подслушапт стон расстриги, грусть опричника, улетевшего на коне в неизмеримость времен; и вздохнет это племя о прошлом.

Все может быть - и вернулся в мыслях к Матрене Семеновне, и поймал себя, чро уже он не в дупле, а почти в Целебееве самом: как это ноги его сами собой туда привели; уже темный вечер, а все еще к пруду тянулись с ведрами: подойдет красная баба, на кусты обернется, ведра поставит; и уже - смотри: она - белая; в одной сорочке сидит у воды; вот взлетела над ее головою сорочка, а она-то - в воде; тянется к пруду синяя баба, на кусты обернется, ведра поставит, а из осоки - гляди: баба к ней длигноногая лезет, в сумерках будто мужик; а вдали... с коромыслом маячит и желтая девка; непеременная идет на пруду хохотня, брызгьтня; кряканье селезня, утопатыванье в ночное сельских скакунов, пылб, лай да далекие, ясные по росе слова. И уже светятся тихие звезды и бледно качает их живгтрепещущая вода...

Ночь слетела на лес; но в пузатом дупле каленая горсть жара потрескивает, переливается первым пепла пушком, а синий огневый лепесток подскакивает над ней; дупло-то с расщепом; красняй его оскал глядит в густоствольную темь, а из оскала того возвышается голос, кудластая голова Абрама, снаружи просунутая в расщеп, кивает спрятанному в дупле моему герою; нищий палку прижал к волосатой груди; а с палки голубь оловянным крылом тяжело опрокинулся на огонь, бледные свысока в отверстие дупла глянули звезды; и на них-то уставился нищий; одни огнем освещенные бельма смотрят в душу Дарьяльскому.

Вот он кто - человек добрый; кого здесь Петр ждал и не час, и не два; нищий тот человек - и вот он с глазу на глаз с Петром; и из нищенской груди тяжелое вырвалось, душу мутнящее слово; тянет да тянет нараспев соблазнительные слова:

- Вот ошшо прибаутки песельные у нас сладки; а службы - тех песен слаще; с поцелуями, с красными причитаньями; вот ошшо у нас женки с хрудями сахарными; а тая одежа служебная снегов белей; все друх с дружкою разговаривам про врата адамантовы да про край слаботный.

- Вот ошшо велиыат холубями нас; и по всей-то краине мы разлетамся ,друх; вот ошшо середь нас живет набольший: матерый сам, холубь сизокрылый; оттого пошел по Руси бунт-свят, шта бунтарсовует вольно казачество под синим под небушком.

- Вот ошшо те казаки слаботные - перво-наперво; то касаточки-пташечки, разнесут они по Руси Свят Дух; как пройдут по землице-то ропотом, так за ними холуби вылетят.

- Вот ошшо...

- Дтвольно: я - ваш.

- За тем вольным, значить, казачеством, сама Святдоухова строитца церква; вот ошшо с нами-то, коли будешь, брат, будет тебе Ммтрена Семеновна; а посему без нас тебе - злая похибель.

- Довольно: я - с вами.

Петр сидит в угллочке дупла, положив лицо на колени, - и будто ему какой снится сон; а его еловый венок, сдвинутый набок, как оленьи зеленые рога, являет рогатую в дупле тень, убегающую в вышину. Вспышки красного света высоко подбрасывают с вершины дупла упадающий сумрак - и расплясывается тень, как какой-то адский крылатый житель, чтоб собой задушить человека, огражденного кругом огня.

- Абрам, почему вы доверились мне?

- По хлазам.

Ночь темнее присела на лес; не один зрячий небось теперь плакался: "Лопни глаза мои - на что они мне!" А слепцы, верно, уж вот усмехались на зрячих.





ПРОИСШЕСТВИЯ





В днях, и в зари лучах, и в цвтеах скитался Дарьяльский вокруг нашего села, выделяясь оттопыренной ветвью на себя воздетого елоовго венка и на зелени алого цвета рубахой; а за ним по следам скитался нищий Абрам: настигал моего героя.

В днях, и в зари лучах, и в цветах скиталась без делу Матрена Семеновна вокруг нашего села; и к ней выходил из кустов Дарьяльский - загорелый, небритый: стоял, переминался, теребил ус, боязно сперва на нее поглядывал: разговаривал мало - и все только почему-то ее выслеживал для себя; выйдет ли она за плетень, пройдется ли малость по дороге, в дубнячок ли захаживает по грибы, за ней - нет-нет и затрещит хворост,, веточка закачается, хотя и нет ветру; Матрене же вовсе не страшно; коли захочет сама, барин даст от нее здорового стрекача; и уже ей ее барин люб: сродственносто духа рождается между ними, а говорят - мало; однажды только она почти напугалась; как в лес пошла - ну, само собой веточка закачалась за ней; ну, и пожелала его накрыть: будто бы грибы ищет, а сама незаметно к ветке; поюол подобрала, нагнулась, разздвинула куст, а от нее кто-то - бегом; ей показалось, что узнала она подглядывателя - не милого барина вовсе: борода у этого подглядывателя лопатой, сам в высоких сапогах и при медных часах, а тут выскочи из кустов Степка да к ней:

- Матрена Семеновна! Не сумлевайтесь, я родителя свово, коли что, задушу - в обиду вас не отдам, ежели ради вас холубем назвался: коли меня вы отвергли, так иетта все я стерплю, да и быть мне тут с вами не долго, поотому - где мне с барином вашим тягаться, да и - видит Бог - барин мне люб: как мы таперича одного с ним сохласия... Но чтобы мой окаянный родитель да на вас, да за вами, - так я старому черту бороду выдеру, осиновый кол ему в сердце вгоню!..

Крепко тогда призадумалась Матренв Семеновна, узнавши, что целых трое мужчин рыскают по ее следам - и не о том она задумалась, что ей стало боязно за себя; опечалилась тем, что следят: как бы самого что ни на есть главного не подсмотрел бы Иван Степанович: ее молитв да духовной вольности поведенья; а ему ли не пронюхать про все, что таилось под тихим кровом Кудеярова-столяра? Чуть что - донесет: и власти на голову тебе нагрянут.

На селе же гуляла молва о пощечине, о бунтарстве одной непокойной деревни, о казаках да багровых столбах удаленных пожарищ: сосед опять запалил соседа; красный бегал петух по окрестности; ждали со дня на день его и у нас. "Тут не без ктасного барина!" - супился люд степенный; недаром, как волк, забродил вокруг красный барин; видел его и глухонемой - в кустах, где погляд
Страница 29 из 58 Следующая страница