Андрей Белый. СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ Страница 35

ной баронессы;-Граабена у него в руках, генералишка же теперь ему вовсе не нужен; опивало он, оьжирало, да к тому же еще - и вор, сыщик и скандалист.

А генералишка там перешептывается в углу:

- Ну, пожагуй, я вам покажу боиллианты...

- Да, сновиденья все полны значенья...

- Даа, -

- Снаа-вии-денья все праароочества.

- Паа-лныы... - ревут пьяные баре, и глаза их хотят выскочить из орбит; один обращается в пении к другому; другой делает жест первому; иной, выпятив шею, клюет в потолок носом; иной с певичкой куда-то скрылся давно.

- Да, снаа-виденья все полны значенья...

-Да, - - Снавиденья все праарочества...

- Паа-лны, - ревут пьяные баре.

Лука Силыч незаметно взглядывает на часы: нр опоздать бы на поезд, отходящий в Лихов во что ни на есть неурочное время - в четыре часа утра; он встает, расплачивается по сяету, оглядывает дворян, вспоминает поджоги усадеб; и выходит.

"Дырдырды" - подпрыгивает с ним пролетка по овчинниковским камням; уже светает; Лука Силыч думает о том, что у Аннушки белые ножки и что после завтрашней ночи бкдет он больной: слабость да испарина, испарина да слабость - пора помирать!

"Больше году не выдержать мне едакой жизни - капут", - думает он и жалобно шепчет:

- Аннушка!..

"Дырдырды" - подпрыгивает пролетка по овчинниковским камням: Метелкинская железнодорожная ветвь уже там вон блистает стрелками.





СПУТНИК





На станции тягота, духота; хотя уже день,-но мигают назойливо лампы; толстый офицер, чей смирительный отряд уже с месяц стоит на постое в подлиховских селах, аппетитно уписывает телячью котлетку и стреляет глазами в неизвестно для чего тут прогуливающуюся даму в ярко-зеленой шляпе и пунцовом пальто с лицом, на котором нельзя ничего разобрать, кроме белой мази, багрово вырисованных губ да красного на щеках румянца.

Тут же на лавке среди картонок, тесемок, кульков, птичьих клеток, перевязанных тесемкой зонтов мечется в полусне изможденная дама с подвязанными зубами, с набок надетой шляпкой и пятью малышами, из которых один так и заснул с домашним в руке пирожком; пассажир неопределенного звания тут же прохаживается, поджидая поезда в Лихов; уже не производится продажа газет, уже последнюю в буфете заказали котлетку, последний выпит пива бокал: люди измались, свернулись на лавках; лишь палят духотою жестокие желтые огни.

На платформе не то: там - утро, свежесть, движенье; многие перекрещиващиеся пути; на путях лиловые, желтые вагоны; и маневрирует, ползая по рельсам, и ревет паровоз; машинист в фроменной фуражке высунулся с паровозной площадки; волосатые моет руки набранной в рот водой; там замигали многие стрелки; и бегает там, и поругивается сторож; в руке у него фонарь и свернутый у лакового пояса флаг; а наискось круглое здание многие на платформу разъяло зквы; из каждого зева поглядывает паровоз; но семафор взлетел на шестьдесят градусов, и на запасном пути мчится товарный поезд.

Лука Силыч лениво позевывает, лнеиво поглядывает, угадывает надписи на вагонах, пролетающих мимо: "В л а д и к а в к а з с к а я , З а б а й к а л ь с к а я , Р ы б и н с к о - В о л о г о д с к а я , Ю г о - З а п а д н а я ". Прочитывает невольно срочный осмотр: "1910, 1908, 1915"... Пролетают вагоны, пролетают в вагонах тупо жующие морды волов, пролетает белый вагон с надписью "Ледник"; и площадкки летят: и пустые, и с песком, и с досками; пролетает площадка, и на ней всего два колеса; пролетает и нефть " Т е р - А к о п о в а ", еще площадка; а за нею последний вагон: пролетел поезд; улетает кондуктор, под ним же у рельс улетает красненький фонарик.

Опять многие рельсы; таскается по ним паровоз; в белое утро белые клубы извергает с криком свисток: сумасшедший, веселый окрик!

Бритый барин с серыми волосами, в наглухо застегнутом коричневого цвета пальто прохаживается медленно; и все мимо Луки Силыча; у барина шапка с наушниками; далеко выпятился вперед длинный нос и верхняя абринова губа; все же прочее далеко отступило; стройный барин, хоть старый; руки он прячет в кармашки, проделанные спереди пальто; и все - мимо купца: с правого зайдет с боку, с левого - обгонит, пустит вперед; лакей за ним носит плед.

И Лука Сиоыч интересуется барином; барин вперед отойдет - Лука Силыч за ним: с правого зайдет с боку, с левого - обгонит, пустит вперед; будто случайно; а думает: "И где только видывал я этого барина: ишь какой - важная будет особа; лет, поди, шестьдесят; в спину же вовсе молоденький: выпрямил плечи, ходит себе - с лакеем".

Отойдет барин к самому к краю платформы, тадится за ним и Лука Силыч скуки ради и праздного любопытства ради; а пройди к тому к краю платформы Лука Силыч да обернись, - тут как тут за ним старый подглядывает барин, а за барином - с плрдом лакей.

Так и ходили тут более часу они друг за другом в ожидании лиховского поезда; а уже близится поезд, и подъят семафор; высыпали на площадку: барыня с подвязанною щекою, с пятью малышами, кульками, картонками, клетками, и уже на площадке отдельно от дамы толстенький офицер, пассажир неизвестного званья, толпа мужиков с пилами и мешками, жандарм и господин станционный начальник в красненькой шапочке - с Лукой Силычем раскланивается почтительно; Лука Силыч глядит - что за диво: бритый барин к начальнику станции подошел, на Луку Силыча носом указывает, громко сморкается, трет переносицу и, видно, выспрашивает: какая такая, мол, ходит персона тут: Лука Силыч губы поджал и надменность у себя на лице изобразио: "Где я этого барина видывал? Только будто он был моложе..."

Но подкатил лиховский поезд, и уже вот Лука Силыч в вагоне первого класса; три часа ему до Лихова маяться; слаб, слаб и хвор лиховский мукомол!

Только было это ему пришло в голову расположиться, как дверь отделенья раскрылась и против него старый уселся барин; лакей ему положил плед; и ушел; одни они друг перед дружкой сидят, друг на дружку поглядывают; Лука Силыч тайком, а барин так вот и уставился на него; одно бесстыдство!

Взял Лука Силыч да перешел во второй класс (пустые были вагоны); не прошло и пяти минут, во второй класс перешел и барин; сидит насупротив: просто не выдержал Лука Стлыч:

- Вам, осмелюсь спросить, до Лихова?

- Да, господин Еропегин, - тоненьким голоском протянул старый барин: не то рассмеялся, не то расплакался.

- А с кем имею честь говорить?

- Я еду в уезд из Петербурга по мамашиным делам - да! "Каких же лет будет его мамаша?" - подумал Лука Силыч.

- А сам я - Тодрабе-Граабен...

Так Луку Силыча и замутило: оконфузился, трясучка схватила: вот ведь барона-то он и забыл, а придется, придется с бароном ему говорить о делах; а дела-то не чистые; а барон-то - сенатор "по юридической части".

А барон-то молчок: улыбается молча; хоть бы слово о деле; разбаливается Лука Силыч; выдержать он не может баронова взгляда; схватило его под ложечкой; встал и ушел в третий класс.

Густо и душно в вагоне третьего класса; "м е с т о в " - нет; около дамы с картонками примостился рабочий; насупротив - кульки.

- Всякий обяватель, взявший билет, имеет право получить место, - сухо отчеканивает Лука Силыч, а самого мутит: от дамы - мутит, от пяти ее малышей - мутит, от рабочего - мутит; но здесь еще лучше, чем там, наедине с врагом, с сенатором.

Лука Силыч сидит. В окнах желтые, слепые, никлые нивы, кое-где наставленные копны и краснеющая гречиха; кругозор пыльно-голубой, далекий мчится с поездом по одной линии, где-то круто сворачивая за вагонным окном, а под окнами те же навстречу бросаются нивы: будто пространства закрутились по кругу; все, что ни есть, несущееся вдали, проносится под оконным стеклом обратно.

Говорливый рабочий с кротким лицом (видно, из ротозеев), не выдержав молчанья, обращается к Луке Силычу:

- Я вот сейчас без получки еду: везу вот чаю-сахару, баранок. Мы собрались просить нам выдать: нет, не согласился: так еду.

Злится купец, обливается потом; он обрывает рабочего:

- И нечего было ходить: вполне было поступлено с вами на законном основании!

- Да как же так?

- Тебе нужно, а управляющий распинайся!..

Рабочий выслушивает внимательно:

- Сто двадцать человек ходили еще просить; опять-таки отказал - не дал.

- Я тебе уже объяснил: понял!

- Понял.

Молчание...

За окном вверх, то вниз телеграфная бегает проволока, само оконное стекло в пыли; то вверх, а то вниз бежит телеграфная проволока; мошка, сидящая на стекле, кажется далеко парящей в полях птицей; "Черт бы побрал генералишку!" -думает Еропегин; жуткое что-то ему в бароне почудилось; знает ли он, какие такие у мамаши его с ним дела? Как не знать - знает: еще, чего доброго, заберется барон сюда, в третий класс; и чего это ему, Еропегину, страшно?

Но рабочий не унимается:

- Везу вот чай-сахар, баранок: а в этом году сеять нечего...

- То есть как это нечего? - наставительно удивляется Лука Силыч и вступает в разговор, чтобы больше не думать о бароне, генерале да Аннушке.

- На обсевание полей, значит, нет зерна...

- Почему же это у других есть, а у тебя нет?

- Как у меня нет? И у других нет; мы приговор писали; 75 человек подписались; ну и отказали...

- Потому оно такое установление по всей державе...

- Так я ничего не говорю; я только к тому, что трулно стало нам жить...

- Ну, это опять же ты не умно говоришь...

- Да я...

- А только ты должен выслушать, что тебе скажут: не перебивай... У нас по всей державе занимаются, можно сказать, земледелием, хлебопашеством, и наша держава ни перед какой другой... не уступит. И все живем, слава Богу...

- Да, слава Богу, слава Богу: в этом году опять сеять нечего...

- Это опять же ты глупо сказал; хулиганническое слово это ты сказал... Если ты хочешь быть хулиганом, можешл так говорить (Лука Силыч вменил себе в правило просвещать темный люд)... И оять же
Страница 35 из 58 Следующая страница