Андрей Белый. СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ Страница 42

удивляется дьячок.

- Так-таки и улетят.

- Летуньи.

- Летуньи, - умиляется и Петр.

Оба следят зм ласточкой, как кружит белогрудая, и кружит, и летит, и зовет, и пищит, - и туда, и сюда, и туда, и сюда: "И в и в и "; грудью к пруду прильнула, под самый крест колокольный взвилась и над этим теперь от зари яхонтовым знаком затанцевала в воздушном восторге плясавица-ласточка: "Ивияи-ививи..."

- Ишь пляшет!

- Что царь Давид пред ковчегом завета.

И Петр думает: "Милая, милая, заветная ласточка, белогрудая"; летит легколетная ласточка... И повизгивает про Катю. "Ививи! Ививи", - ласточка унеслась к Гуголеву: "Ививи" - замирает над деревьями; тихо: расходятся на воде круги, - и душемутительная дума, плаксивый звук накачиваемой из колодца воды, - тишь, гладь, сон, мгла. Во мгле пропадает дьячок; уж его нет как нет; и душемутительная дума.

Куда Петр ушел? Что с ним? Никогда, нигде, ничего с ним такого не бывало. Не снится нигде, никогда ничего такого, кроме как в России; а здесь, сердп простых этих, не хитроумных людей, все это снится; знают русские поля тайны, как и русские леса знают тайны; в тех полях, в тех лесах бородатые живут мужики и многое множество баб; слов не много у них; да зато у них молчанья избыток; ты к ним приходи - и с тобой они поделятся тем избытком; ты к ним приходи, ты научишься молчать; пить будешь ты зори, что драгоценные вина; будешь питаться запахами сосновых смол; русские души - зори; крепкие, смольные русские слова: если ты русский, будет у тебя красная на душе тайна, и что липкая смола твое духометное слово; виду у него нет, а привязывается, и дух от слова идет благодатный, приятный; а скажи простое то слово - будто бы ничего в простом том слове и нет; слов тех не знают и вовсе те, что живут в городах, придавленные камнями: те, как приедут в деревню, видят перед собой грязь, мрак, соломы кучу да из соломы грязного мужичка угрюмо наасупленное лицо; а что то не мужик, а втайне благовествующий Кудеяров-столяр, - им и вовек не понять, не узнать; они видят перед собой грязь, мрак, соломы кучу да из соломы бабью глупую болтовню; а что то краля Матрена Семеновна с устами сахарными, с медовой сладостью поцелуев, - все то от них скрыто.

Беднык, бедные! Задумался Петр: уже весь сон запада прошел перед ним, и уже соно тошел; он думал: многое множество слов, звуков, знаков выбросил запад на удивленье миру; но те слова, те звуки, те знаки будто оборотни, выдыхаясь, влекут за собой людей, - а куда? Русское же, молчаливое слово, от тебя исходя, при тебе и остается :и молитва то слово; как выплеснутая в воздух золотого чарка вина, что камушками, самоцветными брызгами горит в солнце, опадая каплями этими под ноги в грязь и тебя оставляя неутоленным, хотя бы и призывая к тебе посторонних людей минутно полюбоваться дождю золотых капель, - так вот и слова, которым нас обучает запад; свои там вуплескивают наружу слова, в книги, во всякую премудрость и науку; оттого-то вот там и сказуемые слова, и сказанный склад жизни: вот что такое запад. Но ведь не слово - душа: грустит она о несказуемом, она о несказанном томится. И не то в России: полевые люди, лесные, в слова не рядятся и складом жизни не радуют взора; слово их что ни есть сквернословие; жизни склад - пьяный, бранчливый; неряшество, голод, немота, тьма. А ты и смекай: духовное винцо на столе-то перед каждым; и каждый сльв несказанных и чувств несказуемых то винцо про себя выпивает. Говоирт, будто заикается, да все о таком простом; молчит же - диковинное молчанье! Уста последними тебя обругают словами в то время, как тонут очи в ясной заре; уста бранятся, а очи благословляют; начнет говорить, что твое обстругает бревно; а запел вот - и... словом, далеко по белу свету разлетелась молва о тех песнях о русских; а кто же те песни поет, кто их сложил? Тот самый сложил их мужлан, который тебя при случае по-матернему ругнет.

Жить бы в полях, умереть бы в полях, про себя самого повторяя одно духометгое слово, которое никто не знает, кроме того, кто получает то слово; а получают его в молчанье. Здесь промеж себя все пьют вино жизни, вино радости новой - думает Петр: здесь самый закат не выжимается в книгу: и здесь закат - тайна; много есть на западе книг; много на Руси несказанных слов. Россия есть то, о что разбивается книга, распыляется знание да и самая сжигается жизнь; в тот день, когда к России привьется запад, всемирный его охватит пожар: сгорит все, что может сгореть, потому что только из пепельной смерти вылетит райская душенька - Жар-Птица.

Вспомнил Дарьяльский свое былое: и Москву, и чопорные собрания модничающих дам и дамских угодников - поэтов; вспомнил их галстуки, запонки, шарфы, булавки, вывозные, французские, и весь модный лоск последних идей; одна такая девица пожимала плечиками, когда речь шла о Руси; поссле же пешком удрала на богомолье в Саров; похохатывал социал-демократ над суеверьем народа; а чем кончил? Взял да и бежал из партий, появился среди северо-восточных хлыстов. Один декадент черной бумагой свою оклеивал комнату, все чудил да чудил; после же взял да и сгинул на много лет; он объявился потом полевым странником. Скольких, скольких в тайне сжигает полевая мечта; о,-русское поле, русское поле! Дышиь ты смолами, злаками, зорями: есть где в твоих в просторах, русское поле, задохнуться и умереть.

Скольок сынов вскормило ты, русское поле; и прозябли мысли твои, что цветы, в голосах непокойных сынов твоих: убегат твои сыны от тебя, Россия, широкий твой забывать простор в краю иноземном; и когда они возвращаются после, кто их узнает! Чужие у них слова, чужие у них глаза; крутят ус по-иному, по-западному; поблескиванье глаз у них не как у всех прочих россиян; но в душе они твои, о поле: ты их сжигаешь мечты, ты прозябаешь в их мыслях райскими цветами, о луговая, родная стезя. Не пройдет году, как пойдут бродить по полям, по лесам, по звериным тропам, чтобы умереть в травойй поросшей канаве.

Будут, будут числом возрастать убегающие в поля!

Будут в сибирских дремучих местах умножаться часовенки! Знает ли каждый из нас, чем он кончит: может, не стант на склоне дней он тихо сидеть в своем городском кресле за чтением мудренейших книг и с душистым куревом,_а закачается в чистом поле на двух на висельных столбах с перекладиной; в придорожной канаве, может, или в лесной вологодской келье кончит он дни, - кто знает, кто скажет? Ничего про себя вы не знаете, юноши! Жены, - слушайте, жены, благовест вольный: в полях в широких, в раздольных благовест стоит искони; кто тот благовест слышал, тому в городах покою нет; только измается в городе он; полуживой, убежит за границу; да и там покоя ему не найти никогда. Изрыдается душа; ум засохнет, язык к гортани прилипнет: будут его от тоски-болезни лечить овдами и в сумасшедшем-то он побывает доме, и в тюрьме; кончит же тем, что вернется к тебе, о русское поле!

- Так вот и я! - вздрагивает Дарьяльский; смотрит - упадает кубовая над головою синь; поля, леса, избы - все кубовое, ночное: желтый месяц встанет - и тени.

"Будто я в пространствах новых, будто в новых временах", - вспоминает Дарьяльский слова когда-то любимого им поэта: и тот вот измаялся: еслли останется в городе, умрет; и у того крепко в душе полевая запала мысль. И невольно слова любимого поэта напоминают другие слова, дорогие и страшные:



В бесконечных временах

Нам радость в небесах,

Господи, помилуй!

Мы, оставя всех родных,

Заключась в полях пустых,

Господи, помилуй!..



Чу! с той стороны пруда родной отзыв:



Был я Богом посещен

От младенческих пелен...

Господи, помлиуй!



Это злобный космач, окончив столярное счое дело, отправляется домой.

- Теперь я уже не филолог, не барин, не поэт: я - голубь; не Катин женишок, - Матренин любовничек, - усмехается Дарьяльский, и ему страшно от слабкой этой действительности; и душемутительная тревога; чтобы заглушить ее, он поет:



Будто я в пространствах новых -

В бесконечных временах.



"Что это я путаю?" - думает он; и ему страшно.

- Что это вы такое поете, молодой человек? - раздается за его спиной плаксиво-жалобный голос.

Дарьяльский вздрагивает и оборачивается.

Грустный бритый старик с далеко выступающим носом стоит перед ним, нюхает цветик; руки его в перчатквх; на одной руке плнд, в другой руке палка.

- Так себе: песни пою. А вы кто будете?

- Я из окрестности, - вздыхает томно старик.

"Где я его уже видел в далеком прошлом?" - думает Петр; странное какое-то сходство с чем-то любимым, знакомым, но и давно отошедшим в этих старых чертах но с чем, с кем? Смотрит - все на старом с иголочки; думает: "Западник! вот оно что!" А старик в образе и подобии запада бережно развертывает плед, укладывает его в траву и садится с Дарьяльским; луна уже их освещает тихо, и Дарьяльскому думается, что пора бы к Матрене в условленнор местечко, но его к себе бритый барин приворожил; голос бритого барина ткаой же плаксивый, как птицы болотной крик; напоминает крик тот по осени нам милое прошлое, и, зачарованные, подолгу мы простаиваем вечерами у гнилых, болотных окон, все испуганно слушаем голос родной заплакавшей птицы.

"Все прошло, все прошло", - лепечет вода, а мы улыбаемся, мы не верим: "Ничего не прошло", - мы спорим; но мы не скажем никогда, что такое прошло и отчего... но чу - как раз вдали голос заплакавшей птицы...

- Молодой человек: вы - чудак?

- ???

- Потому что вы - русский: все русские чудаки...

- Где-то я все это уже слышал? - отзывается Петр (чу - снова голос вдали болотной птицы).

- Вы это слышали в себе самом, - изумляется Петр: ему почудилось, что те слова он лишь подумал, а не сказал.

- Нет, погодите: постойте: где я вас видел? вы мне напоминаете...

- Ну, вот какая фантазия: все мы друг другу напоминаем и все встречаемся.

- Вы, собственно говоря, о чем?

- Да я, собственно говоря, ни о чем
Страница 42 из 58 Следующая страница