Андрей Белый. СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ Страница 45

- Родненький, родненький, страшно: - аткелева кочет иеттат?

- Да, странно...

- Родненький: я боюсь!

- Ну, оставь ты это, оставь, Матрена; а странно: будто не ку-дах-тах, будто "я вот - уж как", да мы не боимся; а нп думаешь ли ты, что то старый лихость на нас напускает ночную?..

- Не трожь стараго: он белава халупка поджидат!

- Белого голубка ли он ждет или черного ворона - не знаю: знаю только, что ты, я и еще кое-кто у него в сетях.

- Не трожь стараго: он белава халупка пьджидат.

- А я тебе говорю: он ждет черного ворона...

- Не трожь стараго: он все слышит...

И они задумались, глядя, как потрескивает малиновых углей жар.

Смотрит Петр на Матрену и плачет: такие у нее душистые глаза, васильковые; райской сладостью ли, бездной ли адской приворожила она его: голубица.

- Родненький братец: дай расстегну я твой ворот, поцелую белую хрудь: белая хрудь. Ишь ты: у него на хруди родимое пятнышко, будто мышка: мышка, мышка - уберись с тела беллго, молодецкого.

- Ишь ты, у него на хруди хрестик мой медный!

- Голубка, ах, меня оставь! Не могу я глядеть на тебя, голубка, без плача.

- Что ты, что ты, дитя милое, плачешь?..

- О Господи, Боже мой! Что же это такое!

Она охватила его; она его укачивает, как ребенка; она голову его на своей сжимает груди.

Они уплывают в темный расщеп; она говорит, обращаясь куда-то:

- Погляди на нас, старый, - приходи сюда, старый, али мы без молитв, али мы без душевной без радости любимся?..

Тени их, вырастая, пляшут на желто-красным огнем освещенном дупле.

Или то сон, или то не сон? От Матрены тонкое златотканое отделяется тело и перекидывается на Петра: их телеса пропали, сгорели: только одно златотканое облако двма раскурилось в дупле. Или то сон, или то не сон?

Но то длится одно краткое мгновенье: но в это мгновенье нет ничего: мира, пространства, времени. И снова вот обозначились в них тела; будто сверху из выводящего к небу отвепстия, с темного неба пролили ярко-пунцовые нити, искристые, будто веселую елочную канитель на радость детям.

И из этой из светлой канители снова возникло человечье подобие; дымносотканные, легкие, немые, курятся, осаждаются на своих местах.

Чудно: смотрит Матрена на своего на милого друга: у Петра тело еще сквозное, видно, как пурпурная в нем переливается кровь, а с левой стороны груди, где сердце, лапчатый пляшет огонь - и туда, и сюда: тук-тук-тук, тук-тук-тук.

Чудно: смотрит Петр на свою на Матрену: у Матрены тело сквозное:-видно, как черная в ней переливается кровь, а с левой стороны, где сердце, синяя бьется змейка.

Между ними же светлые нити, образующие их телеса; между ними одно светлое пятно: миг - и задрожало пятно между ними, будто живое: э, - да то бьется воздушный голубок, крылышками бьет по их обнаженным грудям: обнялись - световой голубок, у них распластанный на груди, пуще прежнего бьется: ту-ту-ту-у-у...

- Милый, как бьется твое сердечко: где мы были с тобой?

- Милая, это сердце бьется у тебя? Голубок клеют их сердца.

- Ой, милая, сердце покалывает!

Но Матрена не слышит уже ничегг: красные губы от красных губ оторвать все не может... Вырвалась: платок соскочил - голубок упорхнул над ними...

- Погляди на нас, старый, приходи сюда, старый: али мы без молитв, без душевной без сладости любимся?..

- Я и так здесь: все, все у вас вижу, - раздался хриплый смех над их головами.

Петр и Матрена испуганно подняли голову туда, куда убегало дупло: там должен быть виден кусок неба и звезды: но там не было неба, кто-то заткнул отверстие.

- Это столяр...

Оба они опустили глаза: на мгновенье почудилось им - кто-то с дуба слезает да бегом бежит: еще раз Петр порывисто глянул наверх: сверху теперь синее на них глянуло небо и золотого месяца край. Птер быстро выбежал из дупла: на мгновенье в луне перед ним вырос мужик - бородатый, косматый, в смазных сапогах, при часах, но без картуза: вырос - и прыг в кусты: Петр узнал Ивана Степанова, лавочника: подхватив булыжник, бешено кинул он ему булыжником вслед.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Уж меркли звезды, бледная полоска зари занималась на востоке: по оврагу хрустел хворост, и нельзя было понять, что это: крадется ли от деревни медведь, сонные голуби ли, от молитв расходясь, возврщааются по домам, с митинговых ли лесных дач крадется по заре народ. Слышится только чья-то под нос распеваемая песнь - там, где шевелятся ветви орешника:



Славное море - священный Байкал,

Славный мой парус - кафтан дыроватый.

Эй, баргузин, пошевеливай вал,

Слышны уж бури раскаты...



Верно, пополз по кустам каторжанин.





ПОДПРАЗДНИЧНЫЙ ДЕНЬ





Так коротали они с Матреной предосенние летние ночи свои: ночь упадала за днем, ночь день уводила. Дни проходили. Пасмурные утра после тех встречали ночей; солнце палило; ясная тянулась по воздуху паутина; благоуханный свет пронизывал все; бледные лица угрюмо работающих человеков не выдавали волненья; падали стружки; падала белая стружка опилков на босые ноги столярничающих людей. Целебеевские избы просились в тесные окна; под окнами рылась свинья; красный петух то важно расхаживал по соломе, а то, шею нагнув с оттопыренным на шее пером, за хохлушкою гналсся по всему по сухому лугу... И далекая струйка дыма поднималась над деревами с Лащавина: серым там помутнением в небе голубизна стояла; там на опушке пастухи разводили огонь; на лугу же паслось рогатое стадо; в дупле сидел глупый пастух, чинил плеть да покуривал трубочку; перед ним плясал огонек.

В утро после описываемой ночи к лавочке Ивана Степанова подходил Евсеич, закупал керосину, чаев да прочие фунтики, вынимал красный фуляровый свой платок да почесывал языком про усадебные дела:

- Сам ихний барон-сынок в престольный праздник нагрянул наведаться, что и как... дней тому будет пять, да-а... преважная птица - сенатор-енарал, и-и-и, с ним что возни: одной воды на себя ведер пять или шесть в утро изводит; а штаны чистить ему никто не моги, акрамя камердинера ихнего: ловкач парень, Стригачевым звать... про французенок сказывает, французеки, говорит...

Иван же Степанов на все то озлобленно хмурился, сухо щелкл на счетах, поглядел из-под очков, пробурчал:

- Ходят слухи, что раззоряетесь... доложу вам, пять рублей с полтиной, - вдруг оборвал он свои догадки.

- А вам кто, смею спросить, доложил? - обозлился Евсеич, сморщился, надевая на голову картузик.

Но лавочник только пожал плечами и защелкал на счетах; после молчанья он кинул небрежно:

- Никто ничаво мне не докладывал: мне-то какое дело; так себе - слухи ходят. Задолжали вот по счетам...

Больше Евсеич не оставался в лавочке: прежде, бывало, не то; прежде ему всякое там уваженье: то рыжичек, а то табачок, а то просто так словесные белендрясы, а теперь и не поговоришь. Уходя из лавки, заметил старик, что Иван Степанов хромает на одну ногу: не удержался, съехидничал:

- Али догу зашибли?

- Зашиб, так себе, - буркнул лавочник с совершеннейшим равоодушием, а на самом деле даже от злости весь побелел.

"Попал в переделку!" - подумал Евсеич и пошел пиочь, захватив в одну руку бутыль с керосином, а в другую - фунтики. Этот день был субботний; работа втапору раньше кончалась у столяра; к четырем часам уже были сложены пилки, напилочки и все прочее: постелили красную с петухами скатерть; столяр нынче не в урочный час зачайничал с домочадцами: с Дарьяльским и космачом; баску Матрена с аграмантовым украшеньем надела; натянул столяр сапоги, космач же сменил рубаху; принарядился и Петр. Уже с четырех часов дня столяр стал белеть (был же он в обычные дни зеленый и хворый); можно было думать, глядя на его лицо, приумытое, с обмазанными деревянным маслом волосами, что еще задолго до вечера он за святую книгу засядет; к полночи этого дня шептались, что гость будет, а какой - этого Петр еще не мог знать.

- Гость знатный, - как-то хитро подмигивал ему космач.

Странное дело: давешние боязни порастаяли на душе у Петра, как летучий дым; побледнела в его душе нынче даже прелесть Матрены: нет, Матрена осталась Матреной - он только начал смекать кое-что еще, что не бросалось ему в глаза; не сама по себе оказалась Матрена, а, так сказать, от столяра: то, чем подманивала она к себе, не ей одной принадлежало, любопытствием то не было вовсе; не женское естество его к ней влекло, а душа; но душа-то вся ее - оказалась разве что полстоляровской; видно, Матрену столяр душой своей надувал, и ноа, раздутая духом, поражала поволокою глаз, и усмешкой, и жадно дышаищми ноздрями.

Диковинная вещь: и своей-то души Петр давненько что-о не ощущал, не осязал; верно, что обмерла Петрова душа, своему господину не подавала голосу: все-то внутри его оказывалось таким и пустым, и порожним; но приходили минуты, и это, будто внутри его опорожненное пространство, до краев и плескало, и билось влагой жизни, неизреченной силой, теплом_______, райскими радостями. "Что бы такое во мне, что бы такое сладким огнем проходило?" - беспокоился Петр; что бы такое прогуливалось в груди, что в груди и дрожало, и плакало; будто там машину электрическую завели, а она потом начинала работать в груди; что-то такое жалостное подкатывалось к горлу; как подкатится к горлу - село не село, мужичонки не мужичонки, и знакомое пространство - незнакомое вовсе, новое: будто в этом новом пространстве все убрано светлым великолепием, и тьлько для виду все это заставлено избами, мужиками, соломой, и из каждого предмета, только отвернуться, существа мира иного, светлые ангелы, на тебя закивают, и сама долгожданная ясная невеста говорит: "Жди - буду". И не веришь соломе, не веришь грязи и всему предстоящему безобразию: его и нет больше.

- Что это, Петр Петрович, вы сегодня такой именинник? - насмешливо кидает с телеги учит
Страница 45 из 58 Следующая страница