Андрей Белый. СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ Страница 46

ельша-егоза.

- Денек, - восхищается Петр, - отработал, и баста!..

- Будто вас кто принуждает.

И покатила.

Подлинно - именинник: с самошо с утра, как трлько он разгулялся после ночи, заходило сердце его, загудело, и не знает, что ему с радостью делать: ухватиться ли за стамеску, намаракать ли какой, черт подери, вирш, на пруд ли идти удирь рыбу?С ел он рыбу удить, хохочет: червя нацепил - далеко подлетела уда: бегут на аер сырой светоловные сети вод: бежит золотая змейка, за ней другая, третья: промеж них синенькие морщинки, воды бегут, разбиваясь о берега, весело поплескивающей водой; проплывая, крякает сбоку утица; поплавок заплясал, натянулась уда, и бьющаяся рыбешка попадает в пальцы Дарьяльского, где ей разрывается рот, и уже пломб: булькнула в ведерцо.

- Ан да ловитва!

- Да! - отзывается из аера Александр Николаевич, дьячок.

- Будете вечаром, Александр Николаевич, служить?

- Да, будем: - золотую нынче с пукетами синими ризу для попа приготовил...

- Люблю, - восхищается Петр неизвестно чему, - люблю службу...

- Вам-то любить хорошо, а вот нам-то служить каково: потеешь, потеешь...

"Ививи, - пролетает стриж, - ививи"...

Смотрит Дарьяльский - осенняя ниточка паутины тянется к неба голубизне; ясная нить убегает к избе столяра; радужным блеском оттудс, из лога, стреляет оконце; и будто не блестки то ,а паутина: все кругом в паутине; в голубом дне сладком паутина садится на травы, перетягивается в воздухе; и выкуривается из хаты дымок; и садится на траву; будто и то - паутина.

Смотрит Дарьяльский - у него между рук паутина, к груди пристала; хочет он с себя ее снять, да она не дается: глаз видит, пальцы же не ухватят, будто она вросла в грудь ему путаницей блестков; расстегнул ворот сорочки и смотрит - красные, синие, золотые, зеленые нити тянутся в белую его грудь и оттуда выматывадтся обратно - не оборвешь, скорей из груди вырвешь вместе с трепетным сердцем, как с луковкой тростинку; смотрит, на сучьях, между сучьями - путаница блестков, на синем пруду - путаница блестков; зажмуришь глаза, и те же блестки; те же блестки в душе: просто не мир, а лучезарник какой-то.

И Петр в богомольном страхе: не настало ли мипа преображенье? Или то ядовитое, сладкое ведовство - мира погибель? Но только одно стало ясно Петру: Целебеево ныне новою стало землей; здесь не воздух, а медовое сладкое зелье; пока дышишь, пьянеешь; что-то будет, когда придется опохмеляться? Или отныне уже похмелья не будет; до зеленого змия будешь пить, а после - сиерть?

"Ч т о э т о я д у м а ю ?" - пытается сообразить Петр, но пгнимает, что не он думает, а в нем "д у м а е т с я " что-то; будто дугу его кто-то вынул - и где она, его душа? Где все, что было? Смотрит - тянутся нити, передергиваются нити, вя сном нити свиваются воздухе: и Петр думает: - то не нити, а души: они потекли паутинною тканью в пространствах, - голубиные души, пространством разъединенные... вытягиваются души друг к другу и свиваются в голубом. Взмахивает удочкой Дарьяльский.

- Что, - али словили плотицу?

Это с ним из аера перекликается Александр Николаевич, дьячок, высунув в голубой день осенний кудластую свою голову.

- Александр Николаевич, - хорошо!

- Хе-хе-хе: приятный солнечный денек!

- А будет еще лучше, щее благодатнее!..

- Хе-хе-хе: попаривает, сыровато!

- Куда там: еще неизвестно, что будет...

- А что же будет? Неужели бунт?

- Куда там: будут райские дни...

- Хе-хе-хе: будет великое пьянство! Давненько, поди, батя не отплясывал "Персидского марша": завтра, поди, гитара затрынкает...

- Ну и пусть трынкает!

- Турку изобразит батя, переход через Балканию.

- Пусть, пусть! - вскрикивает в священном восторге Петр, потрясая пальцем; смотрит - из его протянутого пальца тонкая излетает нить и запутывается у дьячка в бороде.

- И я , и я т о ж е в ы п у с к а ю с в е т , - радуется Дарьяльский, но дьячок не видит ничего.

- Пусть, голубчик, поп-то повеселится, попляшет: дух в нем взыграет, и возьмет поп гитару.

- Хе-хе-хе: от винца-с, Петр Петрович, от винца-с, - не от духа...

Но Петр не слушает: он в свящнном восторге.

- А я вам говорю, Александр Николаевич, поп пойдет в пляс во славу Божию...

- Христос с вами, Петр Петрович, какая там слава Божья: едак всякий пьяница, гласящий из кабака, - глашатай; так ведь это бывает у хлыстов, ни у кого иного; срамное веселие свое почитают за духовное озаренье...

И дьячок запел:



Эх, д'я - вития

Ат зилёнова змия...



Но Петр не слушает: он в священном восторге собирает удочку.

- Куда вы?

- Я к попу!

Ничего не понимает Александр Николаевич, дьячок: "Видно, спьяну", - думает он и перебирает пальцами удочку, поет себе под нос:



Жжженка-казенка, душонка моя -

Жить без тибя мне д'никак нельзя.



Петр идет через луг, пошатываясь от восторга, не то от ядовитого испарения этих мест; вебикое в душе его теперь раздвоение: ему кажется, что он теперь понял все, и все теперь он умеет сказать, рассказать, указать; а голос другой все-то ему шепчет: "Ничего такого и нет, и не было", - и ловит себя на том, что этот другой голос и есть он - подлинный; но едва он поймает себя на том, что безумствует, как ему начинает казаться, что тот, поймавший его голос, есть голос искушающего его беса... Так думает он и идет через луг; вдруг сзади, из-за его спины протягивается к нему светлая паутинка; обертывсется и видит: шагах в двадцатт от него мужик из деревни Кожуханец, из голубей; вокруг кожуханца так и пляшет сеточка нитей, исходящих из головы, брызжет света лучами; "Д у ш а д у ш e в е с т ь п о д а е т ! "- радуется Дарьяльский, кланяется голубю; тонкой они друг другу понятной улыбкой обмениваются и расходятся.

"Пусть я погибну, - думает Дарьяльский, - если изменю всему голубиному делу..."

"Ой ли!" - поддразнивает его голос: знает ли он, что этим словом он к себе подманивает смерть; нет, он не знает; если б узнал, взвыл бы от ужаса, шапку бы схватил да за тридевять земель от села побежал бы...

Едва отошел от пруда на сто шагов, приближаясь к дороге, как какая-то нарядная шарабанка мчится по пыльной дороге; барышгя, видно, там правит сама призовым рысаком; ручки в беленьких перчатках, бледно-розовое в теплом в воздухе платье вьется волнами, а по тем бледно-розовым волнам, будто белые облачка, - кисея, кружева; крутится в воздухе беленькая кисейка, с соломенной развеваясь шляпы; из-под шляпы нежные локоны расплясались.

Вглядывается Петр - екнуло его сердце: стучит сердце, а отчего это так - не знает; стал посередь дороги и кричит от восторга:

- Стой, барышня, стой!..

Шарабанка остановилась: из-за лошади овальное высунулось лицо, пропадающее в пепельных волосах: детское вовсе это было лицо, строгое, с синими под глазами кругами, с ресницами бархатно-черными, покрывающими блистательные глаза; барышня дико уставилась на Петра испуганными глазами, бледно-розовый ротик дрогнул, ручка трепетно сжала хлыст: смотрит барышня на Петра...

Стой, да ведь это - Катя.

Петру кажется, будто ничего такого между ними не произошло и все осталось по-прежнему: ссора, измена, жениховство - да разве все это изменит то, что между ними есть: никакой ссоры и не было, а если и была, то кто помнит об этом теперь, в этих новых пространствах? Петру радостно и тепло.

- Хороший денек, Катя!..

Молчание: фыркает лошадь и бьет копытом.

- Ненаглядная деточка, давненько с тобой мы не видались...

При словах "ненаглядная деточка" бледно-розовый ротик дрогнул, а глазки будто на мгновенье позадумались, не блеснуть ли им приветом; но вот Катя презрительно поджимает губки; синий ужас светится уже из-под ресниц: щелкает хлыст, и рысак чуть не сбивает Дарьяльского с ног.

Дарьяльский обертывается и кричит вслед:

- Как поживает бабушка? И ей, и ей поклонись от меня...

Только пыль вьется там по дороге, будто никакой Кати и не бывало. Пьяный от воздуха, Петр не понимает безобразия того, что только что произошло.

"Вот тоже и Катя", - думает он и быстро шагает к попу.

У попа сидит урядник, Иван Степаноу, лавочник, и уткинская барышня.

- Здрасте, отец Вукол: чай да рай!

Но поп как-то сухо подает ему руку.

- Солнышко, блеск, трепет сердечный! Здрасте, Степанида Ермолаевна...

- Пфф, пфф, пфф, - воротит лицо уткинская девица, не без лукавстча скашивая на него глаза.

Глядь, а лавочника перед ним нет как нет: глядь - лавочник в окне уже ковыляет, к лавке.

- Чего этл он захромал на левую ногу?

Ночное происшествие ему не приходит в голову.

Сухо урядник Петру протягивает два пальца: возобновляется прерванный разговор; на Петра, как нарочно, не обращают внимания; какое-то враждебное к нему обнаруживается чувство. Но Петр как слепой: им, этим людям, дарит кроткое он благоволенье.

Говорят о Еропегине: "Кто мог ожидать - такой крупный туз, и вдруг - паралич!"

- Со всяким бывает: и с бедняком, и с золотым мешком, - вставляет урядник.

- Бедная Фекла Матвеевна, - охает уткинская барышня.

- Чего там бедная? Радуется, поди: к кому, как не к ней, притекут миллионы!..

- Ты тут хошь что, а перед смертью, болезнью да законом - тут тебе все одно: купец, дворянин, енарал али химик...

- Жалко Еропегина... - поглядывает батя на окружающих с какой-то виноватой гримасой; а сам думает: "Вот буду пить, так и меня так же вот хватит..."

- Ничего: хорошо, что хорошо кончается! - в восторге срывается с места Дарьяльский, но все точно конфузятся, тупятся, поворачивают спины.

- Ничего: надо только понять, что все ничего: вы посмотрите - блеск, паутина, солнце; на столе у вас, отец Вукол, золотистый медок; красные уже там, за окном, осинки... Ха-ха: все благополучно-и уже себе прошел медовый Спас. К Треть
Страница 46 из 58 Следующая страница