Андрей Белый. СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ Страница 47

ему Спасу подкатывает - eгe!.. A вы про смерть; нет смерти - ха-ха! Какая там смерть?.. - Все отворачиваются: в окошко бесшкмно влетает муха с пакостным желтым пушком на спине и усаживается около кисейной кофточки уткинской барышни.

- Ах! - вскрикивает барышня: муха бесшумно мертвенный описывает круг и усаживаетя на прежнем месте.

- Странная муха!..

- Это - трупная...

- К епидемии...

- И мушка, и мушка тоже - хорошо! - продолжает Дарьяльский. - Ну чего вы: я сппокоен; уже Третий подкатывает Спас, неужели же нам горевать: Бог даст, доживем до Усекновения Главы - будет тогда лучезарный денечек... А вы - муха!

- А скажите, пожалуйста, господин Дарьяльский: правду говорят, что вы о младых богинях книжечку написали-с?

- Хи-хи-хи, - подфыркивает уткинская барышня и с чего-то тупит глаза.

- Вот то-то и оно, - подмигивает Дарьяльскому попик, - сами чуть ли не об " Откровении" поговариваете, а под шумок книжицы с фиговым листиком выпускаете - пфа, пфа... Вот отец Бухарев все читал-читал "Откровение"; под старость же лет взял да и женился... Вы бы с "Откровением" не шутили...

- Ничего, - продолжает Дарьяльский, - все ничего: все можно: будем же радоваться; гитарой бы, батя, трыкнули, сладкой струной увеселились, до колеса в груди. Славьте Господа Бога, на гуслях и органах... Матушка, принесите гитару, и воспляшем.

Тут поризошло что-то невообразимое: уткинская барышня, фыркая, выбежала из комнаты, спотыкаясь о половик; лицо урядника стало свирепым и диким, губы же заплясали от смеха; а нелепая и красная в этот миг попадья, задыхаясь, накинулась на Дарьяльского, как свинуха, защищающая от волка свинят.

- Странные даже очень ваши слова: ни смыслу, ни складу в них нет никакого: что ж из того, что отец на гитаре меня просит играть? У других в глазах сучки подмечаете, а у самого-то - во какое в глазах бревнище: на всю округу видно; мы, слава Богу, не какие-нибудь такие: приллиантики не подтибриваем, на босоногих баб не выглядываем из кустов...

- Ах, матушка, я и не подумал: я ничего такого про отца Вукола дурного сказсть не хотел.

- Пф-ффф-ффф! - пофыркивало из соседней комнаты, откуда высунулся теперь слюнявый попенок и таращил глаза.

- Кхо! - подавился с чего-то урядник, красный, как рак, и пуще засвирепел; сдерживая смех.

- Вас, - не унималась попадья, - я попрошу дома нашего не посещать...

"Они не видят, они не смыслят, слепые!" - так думает Петр, выходя из поповского палисадника; вслед ему из окна попадья бранные посылает слова:

- Может, ты и есть воришка тот самый, который... - Не слышит: солнцу свои протягивает глаза: тянется, тянется ясная в луче паутинка; муха попалась - "Жу-жуу!"

Вдали на холме, окруженный детишками, возвращается из лесу с кошелкой грибов Шмидт; Петр ему мадет руками, но его тот не замечает, не хочет видеть.

"Что я им сделал? Все они дуются, не понимают, не видят, не хотят видеть!" - думает про избу столяра, где отныне на пяти квадратных саженях исполняется пришествие духа.

- Ой ли! - поддразнивает его голос.

- Ой ли! - поддразнивает тот голос Петр.

- Здравствуйте, молодой человек! - будто ему в ответ раздается из-за спины.

Оборачивается: перед ним бритый барин, смеется; руки в перчатках; на одной руке плед; за его спиной - запад; на западе солнце.

- Гуляете: шепчетесь сами с собой!

- Нет, это я считаю по пальцам дни.

- А я вот уже дней не считаю: не считайте и вы.

- Хорошо, тепло - свет!

- Полноте, что за свет, где вы увидели свет? Вот итальянское небо светит и греет; но то на западе...

"Не видит света, - думает Петр, - а руки-то!" - Смотрит на руки, руки не светят: холодные руки, белые.

- Или мне все то привиделось, кажется? - неожидаанно для себя говорит он вслух.

- Да, да, - шепчет ему Тодрабе-Граабен, барон, - вам привииделось: это все образы, образы.

Странная в словах влкстность; а барон ему продолжает шептать:

- Проснитесь, вернитесь обратно. - и показывает по направлению к Гуголеву.

- Куда? - в испуге вскидывается Петр.

- Как куда? На запад: там ведь запад. Вы - человек запада; ну, чего это пялите на себя рубашку? Вернитесь обратно...

Мгновение: жизнь проносится перед ним, и - Катя: восторга как не бывало. Бог мой, что он сделал: молодую ее раздавил он жизнь; Катя зовет его - слушайте: где-то воркует беленький голубок: где-то стрельнула по воздуху ласточка; "ививи" - раздается ее жалобный крик. Там, там, из-за чащи зеленой - времени беспеременный шум: то пооки ветра, его порывы на деревах; и оттого шум от дерев беспеременный. На лугу Павла Павловича распластана тень; кончик гуголевского шпица блеснул из-за чащи: там, там ждет Петра старый дом: туда бы, на запад.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

- Отыди от меня, Сатана: я иду на восток.





ВЕЧЕРЕЕТ



А в поповском домике непрекращаемая идет болтовня, шепотня.

- Нде, странные в округе происходят дела: тот порешился, этот сбежал к сицилистам, а того забодал бешеный бык... Впрочем, того не того, - бубе козыри, - сдает карты урядник.

Но попик не отвечает: накуксился в уголку, кулачки подпер под подбородок и задумался тихо: "Уж моя-то, видно, судьба, что в пьянстве всякий меня уличает, что тут скажешь?" Куксится попик: кулачками себе протирает глазм.

- В окрестности тут недавно бегал волчонок; кто-то ему и заглянул в буркулы: кроткие волчонка буркулы, равно человеческие глаза; а по-моему, то вовсе не волк; у мужика же опустилась дубина; волчонок убежал под кусты да оттуда глазами - ну поблескивать!..

И опять не ответил попик; пуще скорчился попик: закорчился; две слезинки скатились по его глазам: "Что за жизнь- жизнь волчья: от всякого-то зависишь и все-то, видишь ли, умнее тебя!" - Красно-золотой волос било его красно-золотое солнце, и пушился поповский волос.

- Надысь видели, как вдали проезжал ортяб казаков; все с винтовками и в мохнатых папахах, проехали на восток; народ же стоял и толковал: всюду, значит, бунты; а бунты те всем-то понадоели... Ваша, барышня, карта-то - бита?

- Ндес!

Набил трубочку попик; вот уж скоро и служба; отпотеешь, а там - что? Рябиновки бы!..

- Баба одна по грибы ходила; слышит, в чаще мужик разорался - басище: жутко ей стало; спряталась она за кусты, - глядь, а по тропочке женщина зашагала, юбку подобрала - саптжищи; и ну ревет себе, ревмя ревет: "Христос воскресе из мертвых". Кто же как не оборотень?..

- Оборотень и есть! - усмехается на слова попадьихи урядник. - Знаю я оборотня: это Михайло-стражник...

- Ах ты, Господи! - вздыхает она. - Где же видно, чтобы мужик в бабу обертывался?

- Каторжанина ищет, - подмигивает урядник, - каторжанин тут у вас ползает по кустам, но об этом - прощу вас оченно пока умолчать...

- Но пора и ко всенощной; после всенощной же - ну, да завтра не оскоромлюсь! - оправляет попик красные волоса, оправляет серую рясу; вышел на луг, - соломенной помахать шляпой для церковного сторожа. Уже сырой росянистый луг пожелтел, как солнечный луч; и оба теперь чуть краснеют: щурится попик в луче, розовенькие на заре веснушки; хохлится попик.

Вдали запевают песю:



Трансвааль, Трансвааль, странаа маая...

Ты вся в огне гааришь.

Под деревцом развесистым

Пачтенный бур сии-диит.



Попик делает знак рукою, и уже сторож плетется к колокольне; уже Ивана Степаноса запирается лавка: скоро сам поплетется он в церкоаь.



Мальчиии-иии-шка ана-апоа-зиц-ию

Пииш-ком паат-рон прии-неес... -



раздается откуда-то издали.

Вот и еще - клинькнула в красную бездну заката целебеевская колокольня; далеко продрожал этот звон; далеко, далеко от Целебеева отозвался тот звон: снимали шапки крестьяне. Посмотрел поп на крест, унизанный красными искрами, и тоже перекрестился; и пошел поп совершать всенощное бдение.

А вдали продолжали горланить:



Мааа-лиии-ии-тес-сь жаа-аа выы, женщыыны,

За ваа-аа-ших сын-нааа-веей.



Вдруг затеренькал вдали треугольник. Это пьяная сволочь шаталась вокруг.-А уже народ степенный потянулся к церкви: мужики бородатые, в зипунах, в смазных сапогах; кумачовые бабы, и девки, и Матрена Семеновна в аграмантовой баске, а за ней ковыляющий колченогий столяр.

В окне же поповского домика разговор продолжался:

- За этим барином, Лукич, вы уж поприглядите.

- Не сумлевайтесь! - усмехнулся урядник...

Вдруг ветер нашелся в пространстве, и все хлынуло: тысячи дерев издалека кивали, ходили; тронулся кряжистый, трехвенцовый дуб, хлынул листом угрожающе на село; тронулось зеленое его вретище; зеленые парчовые шелестели купы; когда утих благовнст осин, красная нашумелась досыта на село семья; и опять притаилась до новых потоков, лишь золотые вились в воздухе с лепетом листья, да бренчал жестяной петушок на нарядной избе; да на бедной избе с обветшалой крыши поднялся соломенный клок и упал. В воздухе оказалось много куриного пуху.





ДЕЛАНЬЕ



В кудеяровской избе были наглухо притворены ставни, самый был наглухо заперт двор; лишь чваванье порося да тупое пофыркиванье кобылы раздавалось из-под гнилой подворотни. Ни единая, казалось, душа не дышала тут в этот час; но то неправда: жарко и жадно четыре дышали души, законопаченные снаружи; жадно и жарко молчали уста голубей; и молчание разливалось на пространстве пяти квадратных саженей; и комнаты налились благодатью, что полная чаша: Духа сошествие здесь совершилось на пяти квадратны хсаженях; на четырех человечьих телкх-столбах купол держался небесный, упавший на землю; и те четыре столба были сама белогрудая духиня Матрена Семеновна, да колченогий столяр, да Петр, да еще космач. Все те нити, что ночами и долгими днями столяр из себя выпрядал, - все те нити, невидные прежде,
Страница 47 из 58 Следующая страница