Андрей Белый. СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ Страница 49

ясь дымом, и друг с другом сливаясь в сверкающий туман, и то не туман - в одно лучистое туман собирается тело: одно белое тело, сотканное из блистаний, явственно обозначается посреди комнаты; и в теле обозначаются, буудто разрываются, глаза: далекие, грустные: безбородый, дивно юношеский лик, в белой, льна белее, одежде, и на той одежде золотые звезды; будто золотого струи вина пенятся, вьются на его голове кудри и текут по плечам; а распластанные руки между нежных, что лилии лепестки, пальцев, далекие грезятся звезды близкими: тихо блистают звезды вокруг пресветлого юноши-дити; голубиное дитятко, воосторгом рожденное и восставшее из четырех мертвых тел, как душ вяжущее единство, - кротко ластится голубиное дитятко к предмеиам; испивает дитятко красное вино: пурпуровые уста великой посмеиваются любовью. И уже стен нет: голубое рассветное с четырех сторон небо; внизу - темная бездна и там плывут облака; на облаках, простирая к дитяти руки в белоснежных одеждах, спасшиеся голуби, а там - вдали, в глубине, в темноте большой, красный, объятый пламенем шар, и от него валит дым: то земля; праведники летят от земли, и новая раздается песнь:



Светел, ох, светел воздух холубой!

В воздухе том свптел дух дорогой!



Но все истаивает, как легколетный чей-то сон, как видение мимолетное, и уже нет ни д и т и , ни красного, объятого пламенем шара: сверху - голубое небо; вдали - розовая заря; на западе мгла ночная да дым; в дыме же том зловеще погассющий, еще недавно багровый и тусклый, тусклый теперь, месяца круг. Внизу, к скату притаилось село; белая колокольня еще в ночной мгле, а уже крест ее золотится так ясно: э - да Целебеево это: там горластые поют петухт, да кой-где из хаты вырывается дым, да раздается мычанье коровы. Скоор оттуда поднимется пыль и лениво тронется на желто-бурую жниву рогатое стадо.

По дороге из Лихова грмоыхает телега: это мужик Андрон возвразается с погулянок; у него в телеге кульки, бутыль казенного вина да связка баранок. И Андрону весело.

Вдруг телега спотыкается о чье-то тело.

- Тппу!.. Никак, ефта гуголевский барин? - наклоняется над телом Андрон.

- Барин, а - барин!

- Ах, где ты, дитё светлое, голубиное? - сонно бормочет Петр.

- Ишь, дитю поминает, - соболезнует Андрон, - да никак пьян он... И впрямь нахлестался...

- Барин!

- Ах, не моя ли расклевана голубем грудь?..

- Вставай, барин...

Тупо поднимается Петр и начинает подплясывать:



Старик -

Тартараровый тарарик.



Андрон берет его ппоерек пояса и укладывает на телегу: "А ты, быдлом бы тебя... бутыком бы чебурахнул..."

- Матрена, ведьма; пошел прочь, долгоносик, - продолжает бормотать Петр; но Андрон не обращает на него больше никакого вниманья; чмокает губами Андрон; "дырдырды" - подплясывает телега, и уже вот - Целебеево перед ними.

Тут Петр очнулся: он вскочил на телеге; смотрит: прямо - канава; оттуда в бирюзовое утро свищет полынь.

- Где я?

- Повыпивал, барин, маленька: тут бы табе на дороге астаться, кабы не я.

- Как это я сюда попал?

- Немудрено; и не в такие места попадают спьяну.

Петр вспоминает все. "Сон или не сон?" - думает он, и его охватывает дрожь.

- Ужас, и яма, и петля тебе, человек, - невольно шепчут его уста; он благодарит Андрона, соскакивает с телеги; пошатываясь с перепою, он бредет к столяровской избе.

Все тихо: у избы Кудеярова-столяра хрюкает выпущенный на волю хряк: дверь во двор не прикрыта. "Значит, я выходил со двора", - думает Петр, но он этого не помнит, помнит он только пляску, да Матренку с приподнятым подолом, да кидающуюся на грудь его хищную птицу, взявшуюся Бог весть откуда... Помнит еще он какое-то светлоее виденье; и - ничего не помнит.

Он входит в избу: в избе храп, да сап, да тяжелый уггарный запах: на столе - жестяной опрокинутый ковш; на столе, на полу пролитое вино, будто крови пятна.

Равномерно тикают часики.





УГРОЗЫ





После долгого исчезновенья нищий Абрам, уходивший куда-то, с утра наконец заходил под окнами хат; он распевал псалмы глухим басом, посохом отбивая дробь: сухо беззвучные молньи блистали с оловянного его голубка; белая войлочная поганка то здесь, а то там - за яйцом, за краюхой, копейкой - протягивалась в окно; из окна протягивалась рука то с яйцом, то с краюхой, с копейкой - д л я у м и л о с т и в л е н и я р а д и ; но хриплый нищенский басок-голосок вовсе не умилостивлялся: он становился суше, грознее; так же грозил неизвестными бедами нищего голос, как и бедами угрожал сухой августа день: в сухом августа дне Абрам отбивал посохом дробь, и в окно протягивалась поганка, и беззвучная молнья блистала с оловянного голубка.

Было всего три нищих в целебеевской округе: Прокл, Демьян да Абрам, четвертый же, по прозванью "б е з д н а ", редко показывался в наших местах; Прокл был пьянчужка с добродушной улыбкой, Демьян воровал кур: четвртый же нищий по прозванью "б е з д н а " был припадочный.

Как бы то ин было, нищих ублажали и принимали; нищие были свои люди: и Абрам, обход яхаты, требовал положенного себе; и протягивались руки с ломтями, копейками, яйцами, и весьма распухал нищенский мешок. Вот появился Абрам у дврри лавочки, своей постукивая дубинкой, и уже не псалом он запел, а старинную песню:



Братия, вонмите,

Все друзья мои,

Внятно преклоните

Ушеса свои.

Братия, явите

Милостии свои,

Себя не соблазните,

Зря грехи мои.



Но приятное это, тихой угрозой прикрытое пение произвело суматоху; выскочил лавочник, Иван Степанов, из лавки с очками на носу, припадая на подбитую ногу, и поднес фигу под самый Абрамов нос.

- Я те подам, дармоед, стервец, сектантская собака, погоди, погоди, ужо до вас доберутся!

А уже из лавки выходит урядник и гымкает себе в нос.

Алрам поклонился и тихо пошел по дороге к Гуголеву.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Над гуголевским окном вяло висли красные листья блекнущего винограда; Катя стояла у открытого окна, положив руки на плечи бабке; бабка наматывала шерсть; Павел Павлович, барон, стоя над старой, с почтительной снисходительностью на пальцах держал шерстяные нитки.

Вдруг под окном раздалась песнь:



Рай пресветлый на востоке,

Вечной радости страна

Незамечена в пороке,

Девам будешь отдана.

Лучше царских там палаты,

Вертограды и сады,

Терема, чертоги златы,

В садах дивные плоды.



Под окном стоял нищий Абрам, отбивая посохом дробь и в окно протягивая поганку; оловянная молнья сухо блистала с беззвучнлго голубка; уже серебряная монета скатилась в поганку, а еще он продолжал:



Плавно катятся там реки,

Чище слез водна струя, -

Там вселишися навеки

Дочь любимая моя...

Все погаснут в душе страсти,

Там лишь радость да покой...



- А-аа!.. - раздалось рыдание Кати; она упала в кресло, закрыв пальчиками лицо...

- Пошел прочь, негодяй! - ударила бабка тяжелою тростью; но Абрам уже скрылся в окне; поднялась суматоха...

В глубоком безмолвии раскуривая цигарку, Абрам сидит под образами в красном углу; перед ним же столяр на колченогих таскается ногах - из угла да в угол, колупая палец; крепкая злоба глядит из его бесноватых глаз; жалуются друг другу:

- А с лавочника содрать бы шкуренку да присыпать бы сольцою: подлая бестия; все-то выслеживат!..

- Ну, да ждет его наказанье!..

- Все ли готово?..

- Все: и сухая солома, и пакля, и керосин: полно ему палить окрестность, - сам развеется пеплом!

- А назначен ли кто для запала?..

- А никто не назначен - вот тоже... Попалю его взором.

Молчание.

- Вот тоже парнишку: не ндравитца мен парнишка; как бы не убаялся деланья?

- А вы делали?

- Делали.

- Али у вас там што не так?

- Так-то оно так: да малр - боится парнишка деланья. Силы в иом мало; далали мы; оно, положим, дите от молений телесное образовалось; да некрепкое дите - рассеиватца паром, боле часу не держптца; а все от парнишкиной слабости... А я ли силушки не накачивал ан иево! Матренка ли иево не... А все же молодчик боится...

- Ты бы ему сказал. - и Абрам зашептал столяру.

- Куда там: испугатца - еще сбежит.

- А коли сбежит?

- Так поймаю...

- А коли вовсе?..

- Пропащее это дело: сбежать ему ноне нельзя никак.

- А коли все-таки?..

- А-а-а... я-я-я... - стал заикаться столяр, - тта-а-а-а-гда... - и крепкими глазами своими указал на нож.

- Ха-ха! стало быть, не уйдет?..

- Уйти-то ему некуда от меня; уйдет - перережу глотку. Молчание. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

В тот день как раз в поповском смородиннике затарарыкала гитара: струна заливалась на все село; выпивались рюмки, проливались попадьихины слезы, заливалась гитара так лихо, так гладко: поп же Вукол делал кнепость из стульев и потом, вооружившис ькочергой, брал эту крепость с дьячком; как на грех, в крепости очутился попенок: поп попенка - в полон; да вмешалась тут осерчавшая помадьиха; и ее гитара так-таки заходила на поповской спине: бац-бац-бац; гитара - в осколки; а в кустах - хихикали; поп же от попадьихи - спасаться в колодезь; ухватился за веревку, ноги расставил к колодезным доскам да на самое дно колодца и съехал; сидит там по колено в воде, глядит над собой в голубой неба вырез; видит он, что убивается атм попадья: "горемычная", попа упрашивает слезно подняться обратнно; а поп сидит по колено в воде да на все приставанья - "Не хочу да не хочу: здесь мне прохладно". Хотели уж лезть за попом; да, наконец, набравшись великодушия, дал поп согласе добрым людям на изъя
Страница 49 из 58 Следующая страница