Андрей Белый. СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ Страница 50

тие его из колодезного отверстия; опустили веревку с нацепленным ведерцом, да и вытащили попа; в ведерцо ногами уперся, сам весь закоченел, с ряски льется вода - точно мокрая курица... Нехорошо посмеялись парни, нрхорошо посмеялась учительша издали.

День выдался грозный: уже за деревьями тарабарил с деревьями гром; и деревья глухо отшептывались; там же,г де пыльная убегала в Лихов дорога, отчаянно на село помахивала руками та темная, годами село дозиравшая издали фигурка, и сухие потоки пыли вставали, неслись на село и лизали прохожим ноги, в небо кидались, там желтыми облаками клубились; и само грозное солнце, красное из-под пыли, сулило долгую засуху изнемогавшим от жара обитателям нашего села.









Глава седьмая. ЧЕТВЕРТЫЙ



РЕЧИ ВЕЧЕРНИЕ





Красное злое солнце пятиперстным венцом лучей кидалось на Целебеево из-за крон желтого леса; сверху была нежная неба голубизна; и казалось, что то холодные стекла; на закате стояли тучи, как тяжелые золотые лтды; там вспыхивала зарница; весь тот блеск уставился в маленькое оконце столяровской избы.

У окна были Петр да Матрена.

- Знаешь ли ты, что столяр замышляет меня погубить?

- Молчи: вот он сам.

Так сказала Матрена, высовываясь из окна; высунулся и Петр: меж кусточков и кочек, покрытых красными кусками зари, как ковровыми платами, медленно приближался столяр, поплевывая семечками; на нем были надеты новые сапоги; красная рубаха, как кровь, алела среди кустов, а на плечо был накинут зипун; за столяром же шел гость: это был бескровный мащанин с тусклыми глазами и толстыми губами, вокруг которых топорщились жесткие, бесцветные волоса; весь он был дохлый, но держался с достоинством.

- Кто это будет, Матрена?

- А Бог его знает: нешто я знаю!..

А гость уже стоял у порога избы; " ч е т в е р т ы й ", - со страхом подумал Петр (это он себе отвечал на одну свою мысль); и он уже чувствовал, как слабеют его силы и как тает его решимость протрвиться наваждению всех этиих последних дней; "ч е т в е р т ы й !" - подумал он и уже слабел явно: так крепкий прозрачный лед истаивает на солнце, поставленный на припек июльским деньком...

- Ставь самовар, Матрена: дорогого гостя встречай... Вот тоже.

И гость вошел, дгстойно перекрестясь на иконы, и потом, ткнув пальцем в сторону Дарьяльского, соизволил заметить:

- А он, стало, тот самый, который, сказывал ты, Митрий Мироныч: ейный, стало быть, претмет?..

- Он самый, - засуетился, заерзал столяр вокруг дорогого гостя, поглядывая на Дарьяльского и делая знаки, чтобы тот не перечил.

Солнце уже опустилось за желтые кроны леса: пятиперстный венец царственно возносился в нежную неба голубизну; вечер был багряный, порфирородный.

- Десь... - процедил гость, играя медной цепочкой, и потом уселся без зова в красный от зари угол избы.

- Здравствуйте! - наконец сказал Петр, подавая руку дохлому мещанину...

- Здравствуй, здравствуй, - снисходительно сунул два пальца ему мещанин. - А я тебя знаю... Духовным занимаешься ты делом...

- Заниматся помаленечку, - вставил столяр, и на его лице набежали приниженные морщинки, в то время как половина лица, обращенная к Петру, грозила бедой.

- Занимайся-ка, братец мой, делом духовным: это, знаешь ли ты, хорошо: заниматься духовным делом; я вот тоже занимаюсь этим делом - стараюсь малую толику.. .

- А вы ко такой сами будете? - не удержался Дарьяльский...

- А я буду тем самым медником: Сухоруковым; ты, конечно, слыхал обо мне: Сухоруковых знают все: и в Чмари, и Козликах, и в Петушках.

Петр вспомнил вывеску, что на Лиховской площади и где жирными было выведено буквами: "Сухоруков".

Между тем подан был самовар, бублики, сахар, и с гостем уселся столяр чайничать, а тот, откусывая кусочек колотого сахарку, чванно дул в кипяток толстыми губами; странно было одно: не вздували огня; так и сидели в густом красном сумраке упадающего на село вечера.

- Важные, паря, дела для нас Сидор Семеныч обделыват - вот тоже, - подмигнул столяр Петру; и еще прибавил: - х о л у п ь з а п р а в с к и й ...

А заправский голубь прибавил:

- Уж таковы Сухоруковы все: весь род Сухоруковых, можно сказать, одной масти... А у вас тут - как?

- А у нас вот так: помаленечку-полегонечку, занимамся вот тоже, д е л а н ь е м ...

- Ну и штошь, ён делает?..

- И ён делат...

- С бабой?..

- С бабой моей...

- И баба делает?..

- И баба моя...

- Да ты, паря, - обратился столяр к Петру с какой-то особой сладостью, - не сумлевайся насчет таво, што... и протчее: Сидор, вот тоже, Семеныч, - как-то размяк вдруг столяр, - и ён, тоже: самый что ни на есь холупь заправский.

А з а п р а в с к и й г о л у б ь , сидя за столом, чванно дул в кипяток толстыми губами; странно было одно: не вздували огней.

Но никакого страха к дохленькому мещанинишке не чувствовал Петг; видел, что сидят вот они за столом втроем: он, Митрий да космач; а Сухоруков меж ними - ч е т в е р т ы й ; но страха Дарьяльский не испытывал вовсе; правда, чувствовал он какое-то отвращенье, почти гадливость к этому меднику; скоро ему стало ясно, что мещанин был способен на всякую гадость, какую только ни измыслит человеческий род; это было ясно Петру по тому виду, с каким столяр потчевал гостя. Петр догадывался, что легла между ними позорная тайна; медник же, бесстрастно, дул в кипяток с потрясающим чванством, будто и столяр, и Петр, и Матрена - предметы, которые в руки медниковы попались, да так, что добычи своей уж больше медникова рука не выпустит.

Петра затошнило; он вышел; пятиперстный багоовый венев еще все стоял вдалеке; Петр встюмнил, как день за днем проходил неприметно, как уже осень сходит и писком срниц, и желтым убором широкошумных деревьев.

Перед избой под коровой сидела Матрена, у коровы вытягияая "титьки"; молоко попрыскивало в медное ведерцо.

Петр задумчиво стал над Матреной:

- Знаешь ли ты, что столяр замышляет меня погубить?

- А ну те к дьяволу: нашел, што придумать!..

- Да и тебя он погубит.

- А для ча?

- Да и добрым людям от него зло.

- Никак ета нивазможна; натапнасти такой, стало, нет.

- А что ж он все супится на меня, подглядывает?..

- Для хасяйска хлаза: так себе, пасматривает.

- Разве не замечаешь, Матрена, что мы у столяра в полону: ты и я; ни тебе, ни мне без него шагу сделать нельзя; чуть что, и за нами потащится в лес; чуть что, и свесится с полатей...

- Хрех табе, Петр Петрович, клепать!..

А молоко попрыскивало в ведерцо, и вытягивались коровьи "титьки"; пурпурные сртуи облак так ясно горели где-то там, вдалеке; на востоке же мгла пепла становиласьм глой сине-черной, и оттуда, из сине-черной мглы, робкие тепьились звезды, а холодный осенний ветерок уж шушукал с кустом.

Петр вспомнил, и Бог весть отчего, свое далекое прошлое; и Шмидта, и книги, которые некогда ему давал читать Шмидт; вспомнил он, Бог весть отчего, трактат Парацельса "А r с h i d o x i s m a g i с а " и слова Парацельса о том, как опытный магнетизер может использовать людские любовные силы для своих целей; вспомнил еще книгу физика Кирхера "D e a r t e m a g n e t i c a "; вспомнил он и слова великого Флюдда; ох, сказал бы Петр, ох, сказал бы Матрене насчет столяра и всего что ни есть между ними; да Матрене того не понять; вздрагивает Дарьяльский и смотрит: косолапая баба задумалась под коровой и тонкую из рук коровью выпустила "титьку"; кирпичного цвета клоки вылезли из-под платка: сидит н корточках, в зубах колупает пальцем, причмокивают навозом толстые ее пальцы: ведьма ведьмой; только вот глаза у нее - глаза! только вот над ней лучи зари холодные, красные; и вечерних туда облачков в неба гтлубизну тончайшие теперь закурились струи. Красными струями раскидалось все небо - и туда, и сюда.

- А эти моленья? Разве мы знаем, Матрена, какой на нас сходит дух? Ведь то его, столяра, наважденье; а ты ему, Матрена, нужна, как и я ему нужен; столяра без нас его же сила убьет; есть слово такое, сказал бы его, да нет, того ты не поймешь слова...

- А како тако слово?..

- Сказал бы: не поймешь.

- Бог с тобой, чудное слово вымозговал; оставь Митрия Мироныча, Христом Богом прошу: не ндравятца мне твои речи, вот што...

Взяла ведро с молоком и пошла в избу; входит в избу, а столяр с медником все шушукаются в черном углу, все огня не засветят ;в избе - темно; прусаки шелестят из-за хромолитографий; и с легким шелестом многих прусачьих ног легкий шелест голосов человечьих: "шу-шу-шу"...

Как Матрена вошла, ее они не приметили вовсе: расшушукаливь; боязно что-то стало Матрене Семеновне; и она сказала:

- Митрий Мироныч, а Митрий Мироныч! Не слышат: расшушукались _______- друг другу на ушко: "шу-шу-шу-шу - шу-шу-шу..."

- Митрий Мироныч!

- Ась? - тоненьким отозвался столяр из угла голоском, спугнутый ее окликом; будто и не Митрий он Мироныч, а какой-то петушишка.

- Чтой-то вы там?

- Ась? - скрипнул из угла медник, как немазаная телега.

- Чавой-то вы там шукаетесь?..

- А мы так; молитвы творим: иди себе с Богом, голубка...

- Иди себе, баба, - скрипнул и медник;

Матрена вышла к корове.

Там стоял Петр и грустную свою додумывал думу: "И она, - обернулся он на Матрену, - моя люба".

Петр думал о Кате (облачков легкие струйки сгорали в любви); и нет: Кати ему теперь, как вот тех облачков, не достать: нет для него Кати; и щемит сердце.

- Ох, - вздыхает Матрена, - чтой-то спать хочетца... Говорить им не о чем.

- Хочешь, бежим отсюда, Матрена: я тебя увезу далеко; я тебя спрячу от столяра; будет жизнь наша, будет: будет она вольна и свободна (вспоминает, что те же слова говорил он когда-то и Кате): убежим отсюда, Матрена.

- Молчи: не равно caм услышит...

- Сам не слышит: убежим, Матрена!

- Молчи:
Страница 50 из 58 Следующая страница