Андрей Белый. СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ Страница 51

сам все слышит, все видит; всжду сумет разыскать; никуды ат ниво ни пайду; да и ты никуды ат ниво ни пайдеш.ь

- Уйду я от вас, Матреена.

- К Катиньке-то твоей, к французенке, што ль, пайдешь: пагонит тибя от сибя французинка.

- Тяжело мне, Матрена!

- Полно языком-то чесать!..

Думает Петр о Каие - подумает: бросит думу; Кати ему теперь, как вот тех облачков, не достать; нет для него Кати; и щемит сердце. Тучек легкие прогорали крылья, будто крылья любви, превращаясь в пепел небесный, в золу; вся окрестность с избами и кустами становилась небесной и пепельной; пепла грозные ворохи повалились с востока, еще недавно прозрачного; скоро вся эта мгла и все это воздушное гарево должно было синеть, чернеть, как лицо мертвеца, засыпая окрестность до нового утра, - как лицо мертвеца, вчера еще свежее, розовое еще вчера и улыбающееся приветом да добрым словом; день - наливное яблочко - сгнил в вечере, и уже вечерняя гниль ломилась в окна, опрокидывалась на стоящих перед порогом избы, так что лица их синели, чернели, как у покойников.

- Знаешь ли ты, что столяр замышляет меня погубить?

- Молчи: он все слышит.

- И тебя погубит.

Но Матрена, повеся голову, рыжую повела корову, причмокивая навозом.

- Скольких добрых людей загубил столяр!..

Матрена входит в избу; все огни были не засвечены: "шу-шу-шу - шу-шу-шу все стоит там в темном углу.

- Митрий Мироныч, а Митрий Мироныч?

- Шу...

- Митрий Мироныч!

- Шу-шу-шу...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Урогила Матрена, будто невзначай, ковш.

- Асенька? - сладко вдруг столяр отозвалая из угла, как молоденький петушишка.

- Что вы бормочете там?

- А мы молитвы творим...

- Да, молитвы творим, - отозвалась и немазаная телега.

Засветили огонь...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

- Што ж он - ейный претмет? - тыкал пальцем то в Петра, то в Матрену лиховский мещанин; раскраснелась Матрена и уставилась себе на живот.

- Как же-с, как же, Сидор Семеныч, как же-с: холупями они друх с друшкой милуются; цалованбем друх друха забавлят...

- Хе-хе-хе: голубки, - заскрипел медник, будто немазаная телега.

- Штошь, пусть милуются!

- И то сказать: пусть, Сидор Семеныч, пусть; я вот тоже им гаварю...

- Пфф!.. - фыркнула красная от стыда

Матрена и забилась в угол.

Петру стало стыдно и гадко до тошноты. Он вышел вон, хлопнув дверью; скоро гость опрокинул чашку и вместе с хозяином пошел со двора.

Еще вдали было ясно: пятиперстный столб над селом не угас.





О ТОМ, ЧТО ДЕЛАЛОСЬ В ЧАЙНОЙ





Копоть, дым, чад, гвалт, мужики, на полу лужи - вот что встретило Петра в чайной лавке; Петр спросил себе чаю и уселся за столиком, покрытым скатертью, всю усеянныю желтого цвета пятнами; кое-кто на него повернулся, кое-кто подтолкнул друг друга под локоть, кое-кто шепнул: "Красный барин", кое-кто харкнул и выругался, пьяный урядник прищурил глаза; тем дело и кончилось.

А Петр ничего того не видел: локтями он оперся на стол, да так и застыл в думах.

Крепко задумался мой герой над своею судьбою; он странную свою любовь и дикие эти раденья, у столяра свою службу нпкак себе не мог объяснить; чуидлось ему: что-то огромное, тяжкое на него навалилось и душит, подкатывется к горлу, горло сжимает, греховным не то сладострастьем, не то горло щекочет удушьем, так что не мог он подчас понять, переживает ли неслыханные восторги или души и духа терзания бесконечные; только странное дело: всякий раз, когда не было радений, тяжкое это чувство претворялось в сладкую радость: обреченный на боль и на крестное распятие, которого уже нельзя никак избежать, силится ведь это распятье еще и благословлять; так тоже и зубною страдающий болью: он готов раздробить себе челюсть о камень, чтобы только усилить боль: и в том боли своей травленье - для него и вся сладость, и все сладострастье; так-то и Петр: сладко томился он, ожидая раденья; и вот в сладком том ожиданьи чудилось ему тогда среди бела дня и загадки, и тайны; и диковинная вещь: в эти дни начинал он пуще любить свою Русь: то была любовь сладострастная, то жестокая была его любовь; и в эти же дни всем для него становилась Матрена; а вместе с Матреной ждао он, как столяр Кудеяров ответит ему на его, Петра, ожиданье; пред ним ясней тогда открывался и новый мир, в котором столяр, Митрий Мироныч, за сладкой вина чашей его поджидал, то новое вино предлагая всем человекам.

Но вот стоило той чаши вина отведать, как уже начинало казаться ему невесть что; он не знал: наяву ли, во сне ли прикшючения странные с ним бывали; после же тех радений с тупой болью головы он вставал, с тошнотою, с пресыщеньем душевным, - и все, что случалось с ним накануне, теперь казалось ему мерзким, стыдным и страшнмы; со страху оборачивался он среди бела дня на кусты, на пустые углы, и ему все казалось, что некий за ним следом ходит по пятам; душную невидимо чувствовал руку он у себя на груди; и боялся удушений; и с того стыда не подымал он глаз на людей, лошадей и скотов; и ему все казалось, будто и скоты и люди указывают на него глазами; небывалую чувствовал о себе он молву, он своего стыдился позора.

Вот сейчас вздрогнул он, стал озираться: копоть, дым, чад, гвалт, мужики; и среди всего этого явственный такой голос: "Посмотрите-ка, добрые люди: вот сидит красный барин".

- А приллианиы, стало, у ния ни нашлись, - довольно явственно раздалось за соседний столом, и два мужика укоризненно поглядели на Дарьяльского: слава Богу, всех этих намеков он и не понимал да и не слышал: "красный барин" все стояло у него в ушах; но как раз этими-то словами не обмолвились мужики; и Дарьяльский снова уткнулся в скатерть.

Вот и Матрена: она казалась ему все последние дни не той уже любой, за которую следует отдать жизнь с душою в придачу; нет, не такой любой казалась ему Матрена: она ему казалась бабёхой грязной, глупой и при том чересчур жадной до грубых ласк; одна обоюдно содеянная срамота его еле, пожалуй, удерживала при ней; а всего более его удерживали глаза столяра: ведь как на кого столяр глянет, так, милый ты человек, и будешь к тому взгляду, как пес на цепи, привязан.

Уже он незаметно спросил себе водки, колбасы да коробочку папирос (по названию "Л e в " - пять копеек десяток); наливал водку из чайникка и опрокидывал в рот жгучую влагу: уже горло драло, в груди разливался огонь и в голове начиналось приятное такоее шумление, как вдруг он увидел пьяненького старичка с седыми бачками, во всем в сером, который, снявши картузик, протирал слезливые свои глаза красным платком.

- Евсеич!

- Батюшка, Петр Петрович: похудели-то как, голубчик, почернели, бородой обросли... Господи, Боже мой, батюшка ты мой!..

- Садись со мной, старина: давай водку пить...

И Евсеич почтительно присел за столик.

- Барышня-то наша с бабинькой ихней да с Павлмо Павловичем, сынком, в город уехали. Ах, Петр Петрович, барин хороший: что вы только наделали с нами; барышня убивалась - хорошая барышня: дите Божье, Катинька... И как-то вам не грех-с себя да ее, ребенка малого, мучить: ведь ребеночек-с барышня Катинька... Ах, Петр Петрович!

- Выпьем, старина.

- За ваше здоровье...

- Не будем поминать прошлое: что было - прошло...

- Вернитесь к нам, барин, голубчик; вся дворня вас поминает: не любят они ефтава ахвицера.

- Какого такого?

- Корнета-с Лавровского...

- Это еще что за корнет?..

- Барынин сродственник: гостит у нас, погоди: с Третьего Спаса приехали не то из Питербурха, а не то из Сарани, деревни ихней.

- Выпьем же, старина!

- За ваше здоровье-с!..

- А помните, батюшка, как я за вами бежал, а вы от меня, старика, изволили, да вприпрыжку: ведь меня, почитай, кажный день барышня, Катинька, на село гоняла - с письмами: думали мы, што вы у Шмидта-барина остановитесь: а оно вон што, - задумался старик, исподлобья поглядывая на Петра, - а вышло-то вон што: нехорошо, нехорошо...

Как нож в сердце, впивались те в Петра слова.

- И похудели же вы: опять-таки скажу - почернели, бородой обросли, еще вот...

Но Петр не слушал: вниманье его отвлеклось: он видел, как столяр с медником пробирались между столов, заняли столик и, увидев Петра, да еще в "компанействе" с Евсеичем, почему-то сделали вид, что и вовсе не замечают их встречи; Евсеич же к тому был и пьян: всхлипывся, вовсе он говорил невнятные речи; но Петр уже больше взглядом не отрывался от того далекого столика, возле которого столяр да медник расположились повыпивать: он видео, что им уже несли водку. "Что бы такое их сюда привело? - думал Петр. - Ода эта гадость", - почему-то заключил он; и знакомая дрожь пробежала по его спине; но столяр и медник занялись своим делом: они наклонили друг к другв свои лица и тусклыми очами своими уставились друг в друга, с нежностью даже такой да с томностью, будто они не могли ни единой минуты друг без дружки теперь пробыть.

- Ты, ты, значит, и всыпал ему, купцу-то?..

- Не я, Анка всыпала...

- Ты, стало быть, Анке приносил порошка?..

- А я, стало быть, Анке снес порошка, малую толику...

- А купец-то и?..

- А купец-то и вовсе стал дохлый.

- Лишимшись языка?

- Лишимшись языка.

- И всего протчава?

- И всего протчава...

- Ай да Сидор Семеныч!..

- Мы все Сухоруковы на одну стать...

- Народ твердый!..

- А то как же!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

- Ах, барин, барин: с кем вы связались: можно сказать, с отребьем, с гулящей бабой; и как вам не стыдно; да я за барышню за свою сколько ночей проворочился, не спамши: жалко барышню-то было!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Страница 51 из 58 Следующая страница