Андрей Белый. СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ Страница 52

. . . . . . . . . . . . . . .

- Што ж ты, Сидор Семеныч, маленечко оплошал: ты ему бы еще всыпал...

- А уж ты миня не учи: я себя человека умней не встречал - па палитичности; ежели б всыпал больше, оно бы стало ясно, што, значит, атрава...

- Да я и не говорю, а только ты слухай...

- Нет, пагади: я тебе должен, странный ты субъехт, доложить, што купец больше месяца не протянет....

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Тили-тили-бим-бом, - задилинькал в углу треугольник; три мужика хлебали из блюдечка чай, а вокруг них толпилась кучка; то были захожие по осени мужики: молотильщики, народ ученый; каждую осень показывались они в наших местах; один все рассказывал, какая звезда п л а н и д а , а какая нет; другой же мужик машинку такую выдумал, что могла сама от себя бесконечно вертеться * [Полагаю, что речь идет о perpetuum mobile -А. Б.]; третий же мужик шибко дилинькал в треугольник; была осень: и появлялись с ней на селе три осенних мужика: один мужик говорил, что покажет свою машинку, другой мужик разъяснял, какая зуезда п л а н и д а , а какая и нет; третий мужик шибко дилинькал в треугольник; четвертого мужика - не было.

Тили-тили-бим-бом . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Как оскаливший зубы волк, загнанный гончими, щетинясь, готовится на последний бой с подлыми псами, так и Дарьяльский: приподнявшись на локоть, жадно пытался он уловить в шуме, гаме и гвалте, о чем такое парочка там расшепталась; но он слышал только дилиньканье треугольника да наставительный голос:

- Земля, братцы мои, есть шар: и мы, значит, на том шаре и обитаем...

- А я полагаю, - выскочил голосишко, - што мы проживаем в шаре...

- Чудак, а как же там в шаре-то без воздуха: штошь ты думаешь, форточки в шаре-то открывают для слаботнава духа!.. Только всего и слышал Дарьяльский: думы опяьт совершались в его душе: он вспоминал, что в дни, следовавшие за моленьем, ему казалось, до очевидности, что кто-то промеж людей, с ним завязывающих беседу, есть, кого ни ухом, ни глазом, ни обоняньем ты не откроешь; столярничает ли он в избе, полдничает ли с хозяевами - все ему это кажется: ведь вот они трое строгают; ан нет: опустишь глаза, и кажется, что четверо: кто же ч е т в е р т ы й ? Поднимешь глаза - опять-таки трое; вновь опустишь - и все-то кажется, будто столяр зашушукался с тем, с ч е т в е р т ы м ; а ч е т в е р т ы й - т о на Петра показывает пальцем, посмеивается, столяра подуськивает на Петра: "Да ты бы его, да я бы его, да мы бы их!" А столяр-то рубанок отложит, высморкается, будто бы даже переконфузится, долгоносый свой нос оботрет, да на слова ч е т в е р т о г о потешается, а все же прислушивается:

- Да я уж и так, да куды мне, да мы все - да ты бы сам...

- Нет, нет, нет: вы без меня, вы сами с усами, - подуськивает столяра ч е т в е р т ы й , и все вместе смеются, и даже Матрена вытягивается из двери посмотреть, каков из себя этот четвертый; тут Петр не выдержит: пилу отшвырнет да уставится на ч е т в е р т о г о , а ч е т в е р т о г о -то и нет: в пустой уставится угол и видит, бывало, что как было их в рабочей комнате т р о е , так т р о е и осталось. Вспоминая все это, как оскаливший зубы волк, загнанный псами, что готовится на бой, Петр вытягивается к меднику.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

- Да ты думаешь, земля-то мяч, што ли, будет, на вервии подвешенный к небасводу?..

- А я тебе говорю: земля - шароподобна... . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

- Да я и так, да мне куды, да мы все - да ты сам, - шептал столяр, отстраняясь от медника.

- Нет, нет, нет: вы без меня, вы сами с усами... .. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

- И мы, значит, в пространстве летаем...

- Как же!..

- Нет уж, ежели земля - шар, наподобие, скажем, мяча, так мы в том мячике, скажем, сидим, а черти-то нас перекидывают друг другу; аттаво, как ты баешь, и кружение п л а н и д . "Земля - чертов мяч", - подумал Дарьяльский и опять погрузился в думы. Или еще вот, как начнут они выходить из избы: смотришь - в горнице трое; а вышли на улицу да пошли по деревне: е й - е й , не трое, а ч е т в е р о ; остановится Петр да станет считать: и опять-таки - всего т р о е : ч е т в е р т о г о как и на бывало.

Так ему все эти дни казалось, а столяру он про свое душевное состоянье - ни гугу: говорил с Матреной...

- Матрена, люба моя а сколька нас всех в избе?

- Как сколька: вот сколька - я, ты да Мироныч.

- А еще кто, четвертый?

А глупая баба возьми да скажи про ть столяру, а столяр ничего на это не ответил: себе в ус усмехнулся.

Все то быстро теперь пронеслось пред Петром, когда он издали разглядывал медника; вон, значит, кого он все ждал: вот он кто, этот ч е т в е р т ы й ; только какие же у него могли с этим медником произойти приключения? Да и к тому же вовсе он не похож на ч e т в e р т о г о : весь-то он из себя никакой..- н у л е в о й .

С диким смехом Петр поднял чайник:

- Выпьем, Евсеич!

- За ваше здоровье!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

- Видит Бох, што ефтат твой с купцом паступак церкве нашей дело угодное.

- А ты зубы-то не заговаривай: кака там церква!..

Прилетела желтая муха и села на нос к столяру.

- Да ведь тах-та ано, без церквы, хрех...

- Коли так, без церквы, оно грех, то оно и по-всякому выходит, что грех...

Столяр согнал муху: она описала круг и мертвенно уселась на скатерть, обтирая ножками поганое желтое брюшко.

- Ну, вот: нашел с чем равнять: са сметраубивством.

- А то разве не убивство? Да ты не дыхай: греха-то ведь нет.

- Как нет?

- Да так: все ведо то адна бабья рассказня; а муху-то ты придави; ана - трупная...

- Да што же есть, кали и хреха нет?

Трупная муха снялась и улетела.

- Да ничаво нет...

- А Он, праведно судящий на небеси?

- Чево-сь?

Муха села на палец Дарьяльскому.

- Ты уж миня не учи: я еще умней сибя не встречал; уж ты мне паверь: ежели грех есть, то касательно Луки Силыча травления ты, почитай, супостат явный; уж я это тебе аткрываю по дружбе: и церквой ты не накрывайся; только - греха нет: ничаво нет - ни церквы, ни судящего на небеси.

- Да пастой!..

- А чаво мне стаять: как я ему всыпал, так вот и понял, што и нет ничаво; хошь шаром покати; адна пустота; што курятина, што человеческое естество - плоть единая, непрекословная...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

- И стала быть, - ходим мы галавами вниз?

- Етта не мы, а маериканцы.

- Ни за што в етту Америку бы я ни поехал!

Копоть, дым, чад, гвалт, мужики; с другого конца лавки зашумели:

- А я, гврю: табе, гврю, Митюха, гврю - да: кол, гврю, асинавай, гврю: всадить... за тваю, гврю, паскудную, гврю, писулю...

- Так, так...

- Мутьянят народ!

- Стервецы!..

- Скубенты!

- Ну и что же он? - допытывался урядник.

- Он - гврит: стаим, гврит, за правое дела... А я, гврю: дела, гврю, жидовские, гврю; народ, гврю, портите, окаянные, гврю.

Так наперерыв плевались мужичонки, лезли из кожи вон, чтобы угодить уряднику; пьяный урядник в компании курносых парней бражничал в этот день по случаю праздничного кануна; и с ним дебелая пила потасскуха-бабёха.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Копоть, дым, чад, гвалт, мужипи: Петр открыл окно - из окна тянула прохлада; Евсеич, уже совершенно пьяный, спотыкался за соседним столиком:

- Пра приллианты ты, старина, зубы не заговаривай; пра приллианты ты етта оставь; прапали у вас приллианты...

- Вот те хрест, - приллианты нашлись!

- Ври больше!..

- А хочешь к уряднику?

Петр ничего не слышал, погруженный в думы; он лишь думал о том, что с некотоой поры тот на себе хмурый взор столяра испытывал, - тот самый взор, от котороло, как говорили в народе, падают куры; пуще хмурился на Пртра столяр, дозирая за ним неустанно; дозирал и Петр за столяром, подмечая все новые его для себя ухватки; так и следили они друг за другом.

Столяр же Петра невзлюбил и за то, что тот волю его на Матрене не так выполнял, и за то, что не было у Петра той силы, на какую столяр рассчитывал; а под ту столяр силу, как под процент с верного капитала, положенного в б а н к у , речи свои о д и т и усугублял; выходило же, речи-то он усугублял зря; а коли Петр Матрену не до дна души возлюбил, выходил - ф а х т н е в а ж н ы й : обыденная житейская срамота; оттого-то скверные бывали с л у ч а и с п р и з р а ч н о й д и т е й , возникающей от испарений четырех человечьих дыханий.

Пуще же всего столяр Петра невзлюбил за то, что к Петру крепко-накрепко привязалась Матрена: глупую бабу от него теперь вовсе не оторвешь, а отрывать приходилось, да еще как!

И пока ходили они друг за другом, высовываясь из углов, из кустов, свешивались с полатей, Петр догадывался, что ходит меж них и ч е т в е р т ы й , страшные свои он нашептывает речи, подсматривает, подусьиквает, грозится, но все же крепко-накрепко связывает всех одной роковой, позорной и страшной тайной.

Помнит Петр, как недавно, когда он вовсе засыпал, растянувшись на лавке (уже от него вернулась Матрена и полезла к себе на постель), - помнит Петр, как ему показалось, будто накрепко у него на шее стянули веревку, да, упершись ему ногой в грудь, как рванули, сапогом раздавливая грудь и затягивая шею; охнул Петр и открыл глаза; смотрит - столяр над ним в задумчивости стоит и теребит бороду, рассматривает так вним
Страница 52 из 58 Следующая страница