Андрей Белый. СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ Страница 53

ательно его раскрытую грудь; Петр с лавки как вскочит. Мироныч же, тот его видя испуг, от него повернулся, руку за ковшом прротянул, будто бы испивая водицы: испил, жалобно так раскашлялся и пошел себе спать, не сказавши ни худого, ни доброго слова. Петр же долго не мог успокоиться; все на лавке сидел да давил тараканов, пока желтое око рассвета не глянуло в избу из окна, выслеживая на полу соринки да крошки; с той с самой поры на ночь Петр спать уходил к сеновалу: душно было ему в избе от дыханий четырех человечьих, жаром пышущих тел; и биения сердца делались.

Все то, Бог весть почему, проносилось в его голове, когда издали дозирал он за медником. "Вот они теперь там сидят, - думал он, - столяр да ч е т в е р т ы й ; ч е т в е р т ы й ли? А может, н и к а к о й , н у л е в о й ? Сидят, подуськивают друг друга, а скажи вот тому или другому: добрые люди, или у вас глаз на э т о в с е нет? - засмеют, не поверят".

И пока он так думал, в противоположном углу продолжали шептаться, искоса поглядывая на Петра, но дым, чай, ученые мужики да урядник заглушали тот шепот...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

- И видел я, братцы мои, сон: будто у меня три халавы, и каждая халава на свой образец: адна псиная, а друхая щучья; и только адна собственная; и те холовы про самих аспаривают себя; и от того у меня трешшали мозги - оченно...

- Ну, и ты тилилюй же!

- А што?

- Быдлом тебя пабычить...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

- Черт бы его подрал: а решенье нашшот таво приять должно; ты сам, Сидор Семеныч, рассуди: атпустить на чатыри на старааны ево никак нивазможна; етта ты сам понимашь; и опять-таки, зачем мне ево держать - лишний рот, - коли проку ат ниво никакова; даром только аткармливать.

Когда Петр проходил мимо них, направляясь к выходу с твердым решеньем, в котором он себе даже не признавался, ласково его так окликнул столяр:

- Подь сюда, подь сюда...

- Ну? - повернулся на них Петр, да так, что вздрогнули оба: с вызовом, с гордостью, с высоко закинутым лбом; в эту минуту в нем обнаружился барин, хотя клочкастая (в этом месяце выросшая) борода, и шапка нечесаных волос, и дырявые на рубахе локти барства в нем выказывали мало.

- Слухай-ка, барин, - сладко к нему подъехал столяр, - дело есь да табя: Сидор, вот, Семеныч, паутру едет абратна; ты бы с ним съездил: там табе Еропегиха, купчиха, передаст мне заказ по мебельной части...

- Что ж, пожалуй!

- Так уж вы постарайтесь пораньше: едем-то мы - чуть свет, - обратился к нему Сухоруков, удостоивая этим вы неизвестно по какой причине. Молньей что-то в голове Петра пронеслось, и он даже радостно чуть было не улыбнулся, но ради каких-то целей счел нужным поломаться.

- Эх! - деланно посесался Петр...

- Нет, уж ты, етта, друх, для меня сделай. - И столяр положли руку свою ему на плечо; странная вешь: почтенное это лицо с длинной, протянутой вниз бородою (смесь свинописи с иконописью), внушало Петру все еще уважение и страх; а то, что столяр был пьян (первый раз видел Петр столяра пьяным) и взволнован - все тэо внушало сквозь ненависть его к столяру и еще какую-то нежность. "Как это я прежде не замечал, - подумал он, - что с в и н о п и с ь в этом лице перемешана с и к о н о п и с ь ю ?" Это слово он только что придумал, и, как ему казалось, придумал удачно.

- Хорошо: поеду.

- За ваше здоровье, - протянул ему медник водку.

Выпили.

И Петр вышел: темный на него бросился вечер с все еще красной зарей; и обвил его этот вечер темнотой да зарей; Петр пошел на зарю...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Швм, гром, гвалт, тяжелый дух: подавались на стол тарани, селедки, в больших чайниках водка, всякая иная дохлятина и в красненьких коробках папиросы "Лев" (пять копеек десяток); не всякому был тот "Лев" по карману, а курили - д л я р а д и ш и к о з н о с т и ; вокруг пьяненького урядника кучкой теснились пьяненькие мужики.

- А ты их лови, да в воду.

- Да што, да я...

- Да мы...

- Истинная, позволю себе заметить, правда: потому такое их, значит, дело.

- Потому, дубатол ты эдакий, они и мутьянят народ...

- Истинная, позволю себе заметить, ваше благородие, правда: потому, значит...

- А потому ты лови их, да в воду...

И урядник, проведя ногтем по красной коробочке, вытащил трясущимися перстами папиросу "Лев" и с наслаждением закурил.

- Ну, и штошь?..

- Да што: а по-моему, сбежит.

- А ежели б он убег?..

- Тагда, Мироныч, пиши прапало...

И столяр задумался.

- Никак ефтава случая нельзя допустить...

- Помяни ты мое сухоруковское слово: сбежит.

- А ты бы всыпал?

- А я бы и всыпал...

Молчание...

- Только как етта ты мне предлагаешь, так я должен тебе сказать, што за такое дело должен ты быдешь мне...

- Вво - как: пакланюсь я табе...

- И тышами еропегинскими поклонишься?

- Пакланюсь табе в ноги еропегинской тышшой.

- То-то: теми тыщами и поклонись...

- И поклонюсь...

Молчание...

- Только вот...

- А я тебе говорю: греха никакого тут нет: ничаво нет - как есть пустота, плевое дело...

- Ладно, вези его в город...

- И повезу...

- Здесь-та с им неспадручна; здесь с им нельзя наступить никак: баба тут у миня, Матрена...

Молчание...

- А когда с им поступлено будет?..

- Да уж буедт поступлено: не сумлевайся... В наискорейший срок...

- О Господи, Господи!..

- Мы, Сухоруковы, за что, брат, ни возьмемся; спроси ты, каво хочешь, какие мы такие: порода известная...

- А он от тебя не сбежит?

- Так вот тебе и убежит!..

- Так ефта я...

- Убежит: ат миня еще нихто не бегал!..

Молчание...

- А только я табе говорю, а ты слушай внимателльно: што куренок, што человек - одна плоть; и греха никакого тут нет; одинаково завелись и люди, и звери, и птица- на адин фасон; и как я тебе это по дружбе сказал, то ты меня должен за это благодарить... Понял?..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Завизжала гармоника; к урядникову столу прилетела желтая муха и села; пьяная баба пошла в пляс; она выбивала пыль из-под юбок с жеманством, с достоинством даже, поджимая губы и держа руки в боки:



Д'ах, пошла я

Пад винец -

Д'мужинек мой

Был стервец...



Пьяный урядник гоготал, а курносые парни дружно разорвали рты и гаркнули:



Я и едак,

Я и так:

Мижду прочим -

И никак...



Лихо топоткла баба и голосила:



Ели редьку

Да капусту -

С галадухи

В брюхе пуста...



А парни подхватывали:



Д'я и едак,

Д'я и так :

Мижду прочим,

Все никак...



Новая была песня, модная: перед тем пели с и ц и л и с т и ч е с к и е песни в округе; а как попика Николая скрутили да в тюрьму сволокли, струхнула окрестность маленечко; прекратились митинги, побросали оружие, пошли доносы; пошли новые распевать песни:



Миня деверь -

Учит, жучит:

Ат капусты

Брюха пучит...

Вот и весь та

Мой сказ...



А парни подхватили:



А ну вас -

Пейте квас!..



Новая была песня, модная...

Долго бы еще топотала оголтелая баба, долго бы еще гоготал урядник, раскуривая папиросы "Лев", всякие пелись бы песни - и веселые, и срамные, и жалкие, - кабы тут не произошло одно чрезвычайное присшествие: среди чада, гари, мглы и табачных окурков кто-то как гаркнет:

- Братцы, пожар!..

Все стихло: баба остановилась, парни застыли с раскрытыми ртами, а урядник - с зажженной спичкой в смраде, гари и мгле; на селе раздавались крики; взглянули на окна - окна красные.

- Никак пожар? - удивился медник.

- Пожар и есть...

Не успели опомниться, как уже грянула целебеевская колокольня непривычно забила медная медь в вечера мглу: быстро сменялся удар за ударом; и когда народ повалил из чайной, в небе стояла черно-багровая мгла, а в ней трещало, шарахалось, прыгало светлое пламя, туда и сюда змеилось и сверкало многим множеством искр; будто мириады красных и золотых ос, спрятанных в улье, вылетели теперь в ночи мглу, чтобы жалить людей, покрывать их смертными красного жала укусами - и роились, свивались, светились в ночь головешки, как кровавые шершни; ясные раскуривались там змеи и быстро-быстро они выползали из-под углов, протягивали свои шеи, шипели и тянулись к соседним избенкам, освещая теперь це-лебеевский луг; медленно, низко над лугом суровые черные дыма клубы перекатывались смрадом, опрокидываясь на луг и упадая на землю темно-красной завесой, из-под которой двуногие тени так быстро перебегали и взад и вперед; не были видны их лица, не были слышны их возгласы: одни черные контуры размахались там нелепо руками, визжали, бесились; казалось, что недобрая стая теней, слетевшая отовсюду, справляла свое пированье в красном блеске огней.

- Будто там и не люди, а бесы, - усмехнулся какой-то насмешнику медника за спиной, когда стали они поодаль от пламени среди трав и цветов; но лишь на нелепую ту шутку обернулся урядник, уряднику мгла залепила пььяные глаза; поди там, разыскивай в черноте...

- Нашли время для шуток! - заворчали кругом.

- Их бы поколотить!

- Не свои, а чужие: из Кобыльей Лужи парни...

В темноте же дружно гаркнули пьяные голоса:



Вставай, паадымайся, рабочий народ...



И удалились в ночь.

Колоеольня кидалась медными криками: и туда, и сюда - и туда, и сюда: дон-дон-дон-дон; перекатывались душные дымы, упадая на землю кровавой завесой, из
Страница 53 из 58 Следующая страница