Андрей Белый. СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ Страница 55

теперь от него уносились туманом, как и он уносился с медником от Целебеева; и мир, еще безмерный вчера для него самого, собрался там вдали в одну волокнистую прядь дымов; и в глаза ему бил колктй искрой своей целебеевский колокольный крест; о городе он подумал, об оставленных там он подумал друзьях; и он думал о Кате, как оттуда, из нового мира, к Кате вернется своей, улыбаясь, - и свободный от прежних бредней.

Прикосновенье к шее медниковой руки заставило его передернуть гадливо плечами:

- Ты что?

- Я сукно щупаю: ничего себе, харошшее сукно...

- Что?

- Из хорошава, говорю, сукна у вас пальтецо сшито, а вы по скольку платили?..

- А зачем ты его щупал?

- Ворот пальта у вас приподнялся: а сукно, верно, это я говорю, - аглицкое...

Дарьяльский сунул руку в карман; "бульдог" был с ним.

- Вы уж, сударь мой, меня не боессудьте, што вчера обошелся я с вами не так; кто ж вас знает, какие вы? Вижу, у столяра служите; ну, думаю, из прастова звания... А вы кто же такой?

- Писатель.

Молчание... Тарарарыкает тележка; кругом - пустые поля...

- Вы не думайте, што я што-либо такое имею в мыслях: мыслей никаких особенных у меня нет: я отдельнава от столяра придерживаюсь мненья, вы меня с ним не мешайте: вполне порядочный я человек; кого хотите спросите - медники мы...

Дарьяльскому становилось противно в присутствии эдакого попутчика; на самый он отодвинулся край тележки; но неприятный попутчик обнаружил удивительную наклонность незаметно прижиматься к нему.

- Штошь, а как жа насчет мебельнава заказа?

- Насчет заказу? Закажу, а после вернусь: ты это не смотри, что я барин; я оттого только столярничал, что мне нужно ближе узнать народ.

"Соглядатвй! - растревожился пуще прежнего про себя медник; руки его тряслись. - И сплоховал же столяр, пади, теперь, как с таким п о с т у п и т ь ? А п о с т у п и т ь надо: нельзя так оставить, - все, все погибнут, ни за грош!"

- Так, стало быть, вы не в Москву?

- Нет, я вовсе не намере уехать; я еще вернусь... - А сам думал: "Что это он меня про Москву выспрашивает и откуда ог знает?"

Не без легкого опять шевельнувшегося под сердцем страха Петр на медниковы поглядывал руки и на его бегающие глазенки; некоторое время оба они друг возле друга тяжело пыхтели. Вдруг Дарьяльского охватила дрожь; и, выхватывая из бокового кармана пальто маленькую книжку с фиговым листком на обертке, он ткнул ее под нос меднику и почти закричал ему в ухо;

- Это вот мое сочиненье; я - писатель; все меня знают; тронь меня кто-либо, сейчас напишут в газетах.

Но, должно быть, в крике его чтш-то нескладное про себя понял медник: тотчас он дышать перестал, подтянулся и мало-помалу забрал себе прежний тон:

- Мы, Сухоруковы, испокон веков лужением занялись; конечно, я етта не про господ, а к слову сказать: умней нас в Лихове нет...

Так ехали они по пустым полям, оба красные, оба взволнованные, и Бог весть почему громко они киичали, перебивая друг друга, друг перед другом выхваливая себя...

Верст на пятнадцаь уже они отъехали от села, как стал Петр замечать, что с Целебеева с самого впереди них на изрядном-таки расстоянии кто-то гнал во всю прыть караковую лошаденку; это были беговые, легкие дрожки, а на дрожках бочком поместилась темненькая фигурка; все нахлестывала она лошаденку, беззвучно она точно их вперед за собой манила, будто с ними она без слов говорила.

Скоро стал примечать мой герой, что та темна сидящая в дрожках фигурка будто с ними нарочно придерживалась одного расстояния; они тише - и дрожки тише, бсытрее они - тоже и дрожки; иногда пропадали дрожки в оврагах и их уже не было видно в полях; и никого в полях не было; и потом снова ныряли те из пологого лога дрожки и, вынырнув, мчались во всю прыть по горе. Скоро праздное любопытство охватило Дарьяльского.

- Погоняй-ка ты прытче, - и, поводья выхватывая из рук мещанина, он принимался что есть мочи нахлестывать лошадь, думая те беговыые дрожки обогнать; но темненькая фигурка пуще прежнего принималась нахлестывать лошадь; и мчались они во весь дух по полям, и никого больше в полях не было; у Петра же окрепло тайное одно намеоенье; и он украдкой поглядывал на часы, думая, что еще поспеет к поезду, отходящему в Москву. "Только быы сесть в вагон!" - думал он; уже ему рисовалось то, как, устроившись в вагоне, будет он беззаботно покуривать папиросы "Лев", под чугунный качаясь грохот колес: дивная песня, уносящая из этих мест.

Но лпховский мещанин за плечами Петра что-то опять распыхтелся, и Петр искоса обернулся назад: он ясно видел и поганый взор, устремленный ему прямо в спину, и поганую руку с трясущимися пальцами, прямо протянутую за его палкой; тогда в другую руку незаметным движеньем перекинул он вожжи, а свободной своей рукой ухватился за сбоку торчащий палки конец; палка теперь была у него в руках, но так, что это меднику ен могло быть заметно; с бьющимся сердцем Петр ждал, что будет, но ничего не было; уже они подъезжали к Мертвому Верху, уже грачихинский шпиц давно прободал неба голубизну; уже с дрожками темненькая фигурка опрокинулась вниз под верх; почему-то Петр стал придерживать вожжи, ожидая, что дрожки поднимутся вверх; но дрожки как нырнули, так и не поднимались, темненькая фигурка, знать, в овраге застрчла и не хотела оттуда выехать; ясно Петр чувствовал у себя за спиною жаркое медниково дыханье; шею жгло то дыханье, забираясь за ворот.

Над Мертвым Верхом Петр осадил лошадь: никого не было внизу; обернувшись назад, он увидел, как озабоченно медник оглядывает и подовражные земли, и к Грачихе в глубине верха убегающую дорогу; ему стало понятно, что оба они думают об одном; на один только миг встретились их глаза и закрылись ресницами.

- Эта дорога ведет к селу?

- К селу...

На один только миг встретились ему медниковы глаза, а все же успел он прочесть в тех глазах волненье, будто даже на что-то досаду. Петр пустил лошадь под гору, и когда они были в самой глубине верха, жаркое дыханье лиховского мещанина обожгло ему снова темя:

- Остановите-ка, барин, лошадку...

- А что?

- Да хомут-то развязался, думается мне...

Лошадь стала: конец палки был у Петра в руке, кто же сойдет с тележки?

Но медник не сходил; еле заметно Петр тронул палку; палка не поддавалась: значит, другой конец был у медника в руках. "Вот сейчас он сойдет поправлять хомут, и палку из рук я уж не выпущу больше; сойдем, я увижу, что вся эта нелепица мне мерещится".

Но медник с тележки и не думал сходить.

- Что же хомут?

Наступило неловкое молчанье; Петр повернулся: глаза их встретились.

В самое это мгновенье он заметил на ощупь, как медникова рука явственно потянула палку к себе, но Петр палки не выпускал; и палка мгновенно перестала двигаться; тогда Петр, в свою очередь, ее к себе потянул: но медникова рука явственно палки не выпускала.

Все это произошло в одно только краткое мгновенье, но в это мгновенье пристальный взгляд Петра, на один только миг, старался уплыть в бесцветно моргавшие, убегающие от него глазки.

- Едемте с Богом: етта мне показалось; хамут цел...

Петр понял, что медник с тележки не слезет и палки не выпустит. "Для чего ему нужна моя палка?" Он старался пгставить себе этот вопрос и старался себя уверить, что действительно это - вопрос: в бессознательной же души глубине в с е э т о для него с некоторого времени перестало быть даже вопросом.

Тогда Петр свободной рукой что есть мочи хлестнул лошаденку; они теперь вылетели вверх; он повернулся к меднику; он видел прямо перед собой и медникову руку, державшую набалдашник палки, и всю дохленькую фигурку, подпрыгивающую в тележке; но, заметив глаза Петра, вопросительно следящие за его движением, лиховский мещанин принял невинный вид, будто он внимательно разглядывает резьбу костяной ручки.

- Что, хорошая палка? - криво улыбнулся Петр.

- Ничаво себе палка, - криво улыбнулся и медник. - Я вот смотрю, какую она из себя представляет кость?

- Дай сюда, я тебе покажу...

- А вот тут, пагадите-ка - есть клеймо.

- Да нет же - вот оно.

И после легкой, едва заметной борьбы Петр с силой выдернул палку из рук медника...

Они были на другой стороне верха; и снова мчались по полю.

А когда они были от верху уже опять далеко, Петр, оглянувшись, увидел, как из того верха беговые вылетели дрожки и все таж е темненькая фигурка беззвучно махала рукой, нахлестывая лошадь, точно призывно она манила, точно она без слов говорила; но случай в овраге внушил Петру бодрость. "Нет, нет, нет, в с е э т о мне показалось", - уверял он себя; "Да, да, да - в с е э т о есть" - стучало сердце в ответ... И палки из рук Петр уже не выпускал.

Медник же, сидя теперь на краю тележки, и не сопел, не пыхтел: казалось, он вовсе не волновался; но его надутые губы еще надулись, и он довольно-таки явственно повернул Петру спину.

- А вы знаете этих купцов Еропегиных? - кинул ему, будто невзначай, Петр.

- Их у нас все знают: спросите последнего лиховского мальчишку...

- Нет, а так: вы у них лудите посуду? (Невольно Петр с медником перешел снова на "вы", когда ему показалось, что успокоились его подозренья.)

- Нет: я у них посуды еще не лудил; у них другой медник; и даже медника етава я не знаю..

Так: сомнения успокоивались.

Петр задумался; утренней веселости все же как не бывало; уже они подъезжали к Лихову. "Как бы теперь только спровадить э т о г о ; а там - и на станцию; еще, пожалуй, увяжется медник, вызоверся к Еропегиной провожать!"

Едва они въехали в Лихов, как стали подпрыгивать, да так, будто под тележку были нарочно подброшены самые что ни на есть неудобомостимые камни.

Петр поехал по мягкому; они огибали высокий острожный частокол, около которого разрослись курослепы; вдали поблескивал одинокий штык: в острожных, решетчатых окнах видел он бритое лицо в сером халате. "Вер
Страница 55 из 58 Следующая страница