Андрей Белый. СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ Страница 56

оятно, э т о кто-либо из Фоикных, либо кто из Алехиных", - Петр подумал; и пока он разглядывал бритое это лицо, соскочивший с тележки медник подбежал к низкому домику и упорно о чем-то шептался с таким же картузником, как и он; картузник кивал головьй в знак согласия, с любопытством искоса поглядывал на Петра и поплевывал семечками; все то произошло незаметно; и когда Сухоруков взлез на тележку и завладел вожжами, Петр разглядыввл бритое то лицо, ему улыбнувшееся из решетчатого окошка; они поехали дальше.

- Что так тихо?

- Сами видите, какая у нас тут дорога. Картузник следовал вслед за ними; теперь к тому дому, около которого только что медник шептлася, подъезжали и дрожки; если бы Петр обернулся, он увидел бы темненькую фигурку, слезавшую с дрожек, и обступившие его две другие фигурки увидел бы он; но Петр соображал теперь, как избавиться ему от медника; и он был удивлен, когда медник остановил лошадь при въезде на базарную площадь под вывеской "С у х о р у к о в ".

- Ну, барин, прощай; я тебя подвез, а таперича уж ты ходи на своих ногах; мне пора восваяси.

- Так, спасибо, спасибо! - Петр, слезая, протянул ему плату.

- Нет, погоди: деньги-то ты аставь при себе; мы - С у х о р у к о в ы : и денег за т а к и е д е л а мы не берем (он опять держался с достоинством; он опять перешел на "ты").

- Ну, все же спасибо! - вместо платы Петр протянул ему свою руку (правда, в перчатке - и замашки же у Петра с вчерашнего дня завелись, прямо сказать, барственные!).

Он вздохнул облегченно, что с медником у него так все это обошлось просто; он корил сеья за позорные подозренья; быстро, свободно теперь он шагал по направлению к станции; еще п о л ч а с а - и все будет кончено; его посьыдная связь с этой местностью оборвется навеки. Так он шагал и помахивал трость, и никто из встреыных мещан при виде этого горожанина не мог бы саазать, что вчера г о р о ж а н и н ходил в заварызганной красной рубахе и с продранным локтем; проходили мещане - не оборачивались; только все один мещанин, неотступно следовавший за Петром, с его спины не спускал глаз; ни обгонял, ни отставал лиховский мещанин, равномерно следуя по пятам.





СТАНЦИЯ





- Черт бы побрал медника!

Подходя к кассе, Дарьяльский видел, что она заперта.

- Когда же поезд?

- Э-э, барин, поезд ушел, тово более часу!..

- Когда следующий - в Москву?

- Только завтра.

- А куда есть поезд?

- В Лисиченск...

Из упорства чуть было не уехал в Лисиченск, но раздумал вовремя: делать нечего в Лисиченске - все равно; денег же с собой у него только всего до Москвы.

И остался.

А подкрадывался вечер; и вс Петр сидел тут, отхлебывая пиво - золотое пиво, запекавшееся пеной у него на усах.

О чем же он думал? Но разве думают в т а к и е минуты? В т а к и е минуты считают пролетающих мух, в т а к и е минуты глухо молчит та души половина, которая ранена насмерть: проходят так дни, недели, года.

Петр катал катушки хлеба, отхлебывал пиво и испытывал одну только приятную теплоту да удивленье, что все это легко кончилось и что просто так он вырвался из бесовских сетей; сладостное он испытывал волненье; и глотал пиво; пересчитывал мух да следил, как в стороне осанивтый офицер подзывал другого:

- Корнет Лавровский, вы еще пьете?

- Пью-с...

- Еще по одной - тиснем!

Тиснули: и осанистый офицер снисходительно сказать соизволил:

- Ах вы,э дакий гвардафуй!..

"Где я слышал все это? Все это уже было, - но где, но когда? - подумал Петр. - К о р н е т Л а в р о в с к и й : и это имя я слышал". Что было, то есть; что есть, то будет: все бывает; и проходит все.

Лиховский мещанин, следовавший за спиной у Петра взад и вперед, теперь одиноко шатался по станции.





О ТОМ, ЧТО ИЗ ЭТОГО ВЫШЛО





День был лазурный, когда он входил на станцию; день был... - но нет: когда он оттуда сталв ыходить, дня не было; но ему показалось, что нет и ночи; была как есть темная пустота; и даже не было темноты: ничего не было на том месте, где за час до того суетились мещане, шумели деревья; стояли домишки - одно сплошное ничто кинулось на него, или, верней, он в него кинулся; ни звука, ни шелеста, ни стукушки; ему показалось, что прибыл он из лазурного мира в вокзальное помещение; и оттуда прямо выбыл - в город теней; между тем городом Л и х о в о м , по которому так недавно он проезжал, и этим Лиховом было, по крайней мере, миллион верст расстояния: то был - город людей; это был - город теней.

Кое-что все же он разобрал. Как будто на серой плоскости, прилипавшей к его глазам, робкой рукой провели кое-где, кое-как черные пятна и кое-где, кое-как снимкой посняли тушь: он даже стал ощупывать и темные эти, и белесоватые эти пятна; скоро он убедился, что пятна - не пятна, а самые настоящие предметы, третье имеющие измерение; вот даже издали он увидел глаз фонаря, другой и огни: но все это было тусклои будто под траурным крепом.

Куда же теперь он пойдет?

Отчего заблаговременно не уехал он в Лисичннск? Но разве он знал, что все так быстро и беспворотно изменится.

Озираясь, он только всего и видел, как какая-то там вовсе темненькая фигурка выдавалась из всего, темного не вовсе.

- Как пройти? Как пройти тут? Ей, послушайте!

Но фигурка всего только и делала, что беззвучно выдавалась на фоне белесоватой стены: отвечать на вопросы, видно, она совсем не могла: может, темненькую эту фигурку углем мальчишка намалевал на стене, и то вовсе не человек. И Петр тронулся от нее в пустоту.

Но когда тронулся он, тронулась и фигурка.

Петр стал подходить к фонарям; хотя и тускло, а все же вырисовывался перед ним мертвый город.

Петр даже видел, как в открытом окошке, среди всего пыльного, пыльный лиховец у самовара сиртливо пиликал на скрипке...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

- Все нумера заняты!

Так сказали ему в гостинице; пустота - как есть ничего: город теней, город Лихов! Опять стал пробираться Петр в пустоте; скоро он затерялся на базарной площади; и скоро опять в белесоватую он уткнулся стену: на стене опять-таки, как где-то там, - намалеванная фигурка; знать, какой-то шутник вычернил набеленные стены тенями: человеческая тень зарисовала свою тень. И когда прочь тронулся Петр от фигурки, тогда она вновь тронулась за Петром.

Вдруг у самого носа слышит знакомый он голос, хриплый, как немазаная телега; вдруг у самого уха слышит знакомое еще так недавно дыханье: смесь махорки и чесноку.

- Так етта вы, сударь?

Он узнал медника, но он не видел его: он только слышал его и еще, пожалуй, обонял: и как он обрадовался!

- Эх, сударь, и какой же вы, простите за выраженье, тилилюй* [простофиля]: в тимнате да одни, неравен час - лихие люди.

Петр чуть было ему не сказал: "Все тут у вас люди - лихие", - но вовремя удержался.

- Вот не знаю, где и остановиться, где тут у вас постоялый двор?

- Как где, а след вам ночевать у Ерапегихи! Да: вот счастливая мысль: и к тому же там он хоть увидит людей; здесь же не люди, а тенп.

- Да вот только ка пройти-то мне к ним?

- Я бы вас прояодил, да мне недасуг... Эй, любезный, - табе идти не па Ганшиной ли?

- Па Ганшиной! - раздалось где-то недалеко от Петра.

- Праведи вот барина к Ерапегихе.

Петр обернулся и удивился, что от темной фигурки, перед которой только что он стоял, исходил теперь голос.

- Пайдем.

И фигурка тронулась по стене; за ней тронулся Петр: предварительно он здорово свистнул в воздухе палкой, чтобы удостоверить фигурку, какой интересный предмет у него находится в руках.

Потом, когда миновали эти минуты и уже остались в прошедшем, то, сидя за чашкою чаю среди ковров, Петр сообразил, что такое ему казалось, когда он шел в этой тьме: ему казалось, что шли они долгие годы, обогнав грядущие поколенья на много миллионов лет; ему казалось, что конца у этого пути нет да и быть не может, как не может быть и возврата назад: бесконечность была впереди; позади же - она же, бесконечность; и даже не было бесконечности; и в том же, чьо не было тут никакой бесконечности, не было и простоты; ни пустоты, ни простоты - ничего не было; белесоватая только стена; на стене же - лиховский мещанин; тщетно пытался Петр уразуметь подлинные черты лиховца, чтобы найти этим чертам хоть какой-нибудь вразумртельный смысл, хоть какое-либо для здравого смсыла оправданье или хоть спасительную лазейку для простой человеческой слабости; но, видно, у людей, вступающих за черту оседлости, безжалостно отымается снисхожденье, окутывающее их взор обыденною простотой; как ни тяжело, а приходится здесь эти слова повторить, потому что скользящий с Петром рядом лиховец был ни высокий, ни низкий, но беззвучный и тощий, и притом с двумя явственными рогами . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

- Ась?

- Гм - ничего...

- А мне пачудилась, сударь, что вы черным изволили словам ругнуться...

- Скоро ли?

- А вон, тсм ихняя и фатера, где еще моргает фонарек.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Нет, это не был черт, потому что сзади шел черт.





ОСВОБОЖДЕНЬЕ





Бледные, бледные, бледные лица - знаете ли вы их? И с синевой под глазами? Эти лица обычно-миловидные, не красивые вовсе; но вас это-то в них и пленяет: будто из далеких снов возникают те лица и проходят через всю вашу жизнь - ни наяву, ни даже в снах или в воображеньи, а только в предощущенье; но тем не менее вы их видите или по крайней мере хотите видеть: эти лица начинают мерещиться вам (всегда только начинают - никогда вполне не мерещатся) в женщинах; женщинам же нои мерещатся только в белокурых мужчинах и безбурно, н
Страница 56 из 58 Следующая страница