Андрей Белый. СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ Страница 57

асмешливо проходят, никогда не вызвав, впоследствии, встречи.

Как удивился Петр, увидев теперь такое лицо - и где же? В еропегинской передней. И в ком же? В самой невзрачной на вид, простоволосой горничной, отворявшей ему дверь. Тихая, она не удивилась, будто даже его ждала, неизвестная ему доселе и все же милая, - при виде его улыбнулась знакомой улыбкой, будто могла что-то такое ему рассказать, что касалось гибели или спасенья жизни; а стеариновая свеча у нее так и ходила в руке. "Все, все, все расскажу", - будто она ему говорила.

Но в прихожую вкатилась безобразная лепешка в шоколадного цвета платье и с бородавкой на губе.

- С кем имею честь говорить?

- Дарьяльский, писатель - честь имею представиться!

- Очень приятно: что же вам, собственно, нужно?

- Будучи лично знаком с вашим супругом и приглашаем к вам в июне месяце, я, опоздав на поезд, решился просить вашего гостеприимства; не могу ли я у вас переночевать?..

- Но ведь тут есть гостиница! - видимо, Фекла Матвеевна не доверяла странному, не в урочный час, появлению Петра.

- В том-то и дело, что гостиниа полна.

- А муж-то мой ведь - без языка...

- Что вы? Недавно я видел его в добром здоровье.

- А где вы с ним виделись?

- У баронессы Тодрабе-Гтаабен, где я этим летом гостил! - (последние слова он произнес с гордостью: бедный, так он боялся, что его вернут в темное небытие, где тот, ч е т в е р т ы й , его ожидает под домом.)

Последнее заявленье имело последствие: - Аннушка, приготоь во флигеле барину постель.

Петр видел, как свеча, капая, задрожала у той, кого неизвестно по какому предчувствию он хотел назвть р о д н е н ь к о й сестрицей, чьи черты что-то напоминали - только вот что?

- Милости просим! - пролепетала лепешка, сложив ручки на животе, и зашлепала в комнаты мимо пузатых ваз, кресел, зеркал...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И когда миновали минуты, во время которых он превозмог бесконечность, опередив с странным спутником грядущие поколень яна много миллионов лет, когда восседал он в мягком удобном кресле за чашкою чаю, с "Львом" во рту, он думал, что Москва осталась уже позади и даже миновал Лихов, город теней; куда же он теперь тронется? Ему было удобно, и он расточал свое красноречие перед вот этой лепешкой, с добродушнфм лицом и сркомно опущенными глазами.

Думая быть гостем приятным во всех отношениях, он ей предложил сыграть в дурачки; но она отказаалась.

Только одно повленье или, верней, п р о х о ж д е н ь е нарушило эту идиллию - прохожденье, потому что... Но что бы ты, читатель, сказал, если бы мимо тебя проволочили смерть в погребальных свечах и с бормочущими старицами в окруженьи из вот темной той амфилады. Ты привык в романах читать о таких приключеньях, но ведь тут ни роман, ни фантазия, а ... - Петр видел, как темная амфилада комнат вся занялась свечами: две старухи вели за руку - смерть, в халате и в черных очках; смерть плелась, едва перредвигая ногами, и шлепала туфлями. Сзади Аннушка со свечой, проходя, улыбалась Петру, как родная сестрица, и казалось, она его за собой манила, с ним без сьов говорила.

- Извините... мой больной муж, - поясняла Петру лепешка, - только всего с нелелю, как он начал ходить...

- Дааа... А язык?

- Доктора сказали, что, может быть, еще и заговорит...

- Когда-нибудь?.. Она опустила глаза:

- Может быть, никогда . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Петр задумался; но о чем думал Петр?

Разве в такие минуты о чем-либо думают? В такие минуты считают пролетающих мух; в такие минуты глухо молчит души половина, которая ранена насмерть: глухо она молчит дни, недели, года - и только после тех уже дней, недель и ушедших лет медленно начинаешь ты сознавать, что сталось с погуленной души половиной и есть ли еще душа у того, у кого погублено полдуши; а пока ты не знаешь, умерла ли душа или то обморок, и душа тебе вновь отдается; но первое ее к тебе благотворное возвращенье дикой в тебе отзывается болью или сказывается телесной болезнью, приносящей убожество; тебе явленная смерть - ты забыл? А души половина, вся-то она еще гробовая; и, восставая от смерти, она страшному подлежит суду: сызнова она переживает все то, что тобой уже давно пережито, чтобы нелепицу прежних дней претворить в небесную красоту; если же силы такой у души твоей нет, то ее зараженные части сгнивают бесследно.

Что же мог думать Петр в такие минуты? Он только знал, что от вчерашнего дня его отделяют миллионы прошедших верст, миллионы протекших дней. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

- Так, может быть, ваш муж никогда уж больше не скажет?

- Никогда.

- Но пора вам на отдых: Аннушка, проводи барина!

Уже Петр давно ушел восвояси, а все еще в кровавом блеске лампад, средь перин, подушек, пуховиков, перед изображеньем птицы-голубя, вылитым из тяжелого серебра, в одной исподней сорочке и с распущенною косой поклонялась Фекла Матвеевна в своей душной опочивальне, куда не было доступа никому, кроме Аннушки Голубятни.

Мужа она теперь не боялась, потому что муж тепеь был вовсе без языка; ежели б видел он что и понимал, то и то бы не мог сказать; а он, еще вдобавок, не понимал, лишившись рассудка, да и был он при одном своем отдаванье Богу души; только крепко душа Луки Силыча, знать, была привязана к телу; из недели в неделю тянулось это Богу души отдаванье; и даже странно сказать: доктора ждали смерти со дня на день, а вот уже более недели к Луке Силычу слабое вернулось и руками обладание и ногами; последние же дни он все что-то ворочал языком и тянулся с постели; а три дня назад взял да и спустил ноги с кровати; и заставил-таки себя по комнате провести; с этих пор каждый день старухи его по комнатам перед сном проводили; доктор же уверял, что это последние Луки Силыча дни.

Грех сказать, чтобы Фекла Матвеевна мужа смерти хотела, а только, думалось ей, - ну как слово к нему вернется, да он ей и скажет: "А что, матушка, это у вас завелось: а правда ли?" Только если бы и вернулся язык, никак не вернулся бы разум: мозги потрясенные были у Луки Силыча; так вот вчера: как мужнину комнату Фекла Матвеевна посетила, все трясущейся он рукой невнятные перед ней чертил знаки, а у самого-то слезы, сьезы ручьями: пришлось снять очки да глаза обтирать; а он смотрит в глаза ей, так жалобно, и, что малый ребенок, заливается в три ручья; поплакала с мужем и Фекла Матвеевна; и запомнились ей дрожащие мужниной пораженной руки знаки: все будто "о" у него выходило, потм "т е " буква и "е р ": отр..., а дальше Фекла Матвеевна понять не могла: думала слово продолжить, и вышло: О т р ы г а н ь е в а (родом она была Отрыганьева); думала, не ей ли, Отрыганьевой родом, смерть Лука Силыч пророчит: эти нищие духом, у которых мозги болят, тоже ведь иной раз не хуже мудрых провещиваются.

- Осподи, Осподи! - вздыхала купчиха в красном свете лампад.

- Осподи!

И тяжелая серебряная птица простирала над ней свои крылья...

Вдруг - в пустой зале стук, и легкий туфельный лепет; туфлями кто-то шаркнул; выбежала "лепешка" в одной исподней сорочке в коридор и выглядывает в залу; и видит: посреди-то залы сам стоит Лука Силыч с дрожащей в руке свечой: встал-таки ночью да и поволочил ноги по комнатам, еще свечку сил хватило с собой забрать (видно, сиделка уснула, а он встал да пошел); только какой же это Лука Силыч? Смерть черными окнами очков уставилась на купчиху; видит ее, за ней, Отрыганьевой родом, протягивается: одна рука пляшет со свечой, другая о - т е - е p выводит в воздухе, дрожа; а губы-то Лука Силыч раздвинул, рот раскрыл и ворочает бессишьно языком; может, оскалился он на "лепешку"?

Только "лепешка" и ахнула да присела на корточки, прикрывая руками груди (так как была раздевшись), на мужа глядит.

А он от тихого ее "а х у " свечу уронил, и обоих супругов тьма обуяла; слышался Феклы Матвеевны плач, да легких туфель к ней в темноте приближенье, да тяжелое грохотанье подсвечника, покатившегося в угол.





ДОМОЙ!





Из-под бледного-бледного, черным покрытого платом лица глядели Петру в лицо Аноушкины большие глаза так задумчиво, так уверенно, так спокойно; строго она там стояла с приподнятым в руке фонарем, ей бросавшим в восковые черты легкосветный, кровавый отсвет; другая же ее рука дверь распахивала в темноту; и протянутая та рука будто ему указывала беспрекословно снизойти туда, где не видел он ничего, кроме тьмы, да лепета листьев, да ему в лицо оттуда бившего ветру; родненькая сестрица, за собой его она туда уводила, без слов с очами его очи ее внятно так ему говорили: "Все-все-все расскажу: все-все-все..."

- Да я и сам...

- Нет, уж нам это сказать предоставьте. . . . ..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Но ничего такого промеж них сказано не было: то говорили их друг другу глаза: уста же их произносили речи иные.

- Как - разве мне т у д а ?

- Туды: во флигеле вам постелено!

- А флигель-то где?

- В плодовом саду: пожалуйте, барин.

На минуту подумал Петр, что ему не мешало бы захватить с собой и пальто; но раздумал: близко ведь было.

Он прошел за ней в дверь.

И странно: все то отсутствие света и тьмы, в котором барахтался он так недавно в лиховских переулках, теперь было наполнено тьмою, но трепетало, шумело, но ликовало под порывами холодного такого ветра, будто по мановению руки новой его водительницы; тьма трепетала тысячами листочков; грушевые деревья им бросались навстречу под световой круг фонаря; в этом света круга зацветали зеленью; а спокойная ночь раздалась необычно над их головами, указывая на свои миры и созвездья: Петру казалоссь, что они направлялись к звездам,
Страница 57 из 58 Следующая страница