Андрей Белый. СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ Страница 58

и он твердо шел за мелькавшим пред ним фонарем.

Вот он, флигелек, в глубине плодового сада, приветно моргавший в не муже засвеченным огоньком.

Но когда Аннушка отпирала дверь, на минуту Петр вздрогнул:

- А флигель-то - пуст?

- Пуст.

- Здесь я и буду? Один?

- Я останусь, при вас останусь, - сказала она и просто так улябнулась; на пороге стояла она с приподнятым фонарем, а другою рукой она перед ним настежь распахивала дверь, и казалось, что эта рука, лежавшая на двери, властно показывала ему его новую дорогу.

Петр обернулся и все надышаться не мог бурно бившим ветром ему в могучую грудь, налюбоваться не мог он теми звездами, которые ему открывала спокойная ночь; сколько раз он уже видел все это, но будто сегодня увидел все это он впервые и старался запомнить, чтобы уже не забывать никогда.

А она стояла, ждала, указывала на дверь с высоко приподнятым фонарем.

Петр прошел под ее фонарем: спертый его охватил запах; она заперла дверь; они были теперь с глазу на глаз в этом душном преддверье.

Проходя в отведенную ему для ночлега комнату, он замечал, что полы здесь были вымыты квасом и прилипали к птдошвам; коридорчик заворачивал вправо и влево; посреди его была дверь; они прошли в эту дверь; Петр увидал чистую комнатку, белую, с пышно взбитыми подушками, постель, красного дерева комод, ночной столик, рукомойник, прочие принадлежности ночи - все в исправном порядке: даже письменные на столе части, конверты, бумага, марки; увидел он и веревку, брошенную под постель; все то пузатенькая освещала лампа.

"Давно в этакой роскоши мне не приходилось спать", - подумал он.

И еще раз взглядом окинул ктмнатку; и тут он заметил, что над дверью было отверстие с вынутым из него стеклом, в которое можно бы было при желании просунуть голову, предварительно перед дверью подставив табурет; все это он бесцельно разглядел (как и все рассеянные люди, в глазах которых ненужные мелочи запечатлеваются мгновенно, главное же неискоренимо ускользает от наблюдения).

В последний раз оглянулся он на своего нового, без слов его понимавшего друга. "Милая, родненькая сестрица", - дрогнуло жалостью его сердце, и всего его потянуло к ней рассказать, сказать, поделиться, братски поцеловать эти без единой кровинки уста и шепнуть, как шепчут только после долгой разлуки.

- Ну?

И он сказал:

- Ну?

Но она низко, серьезно ему поклонилась; будто молодая монашка, отдавшая в храме иконе земной, поясной поклон.

- Ну?

Она плотно притворила за собой дверь; она осталась за дверью. Петр был один.

Долго еще он сидел, нагнувшись над столом; он писал Ксте, лихорадочно, спешно, точно желая в одном этом письме высказать ей всего себя, объяснить ей все эти дни себе самому непонятное, а теперь вдруг ставшее ясным до очевидности поведенье; и мы поверим Петру, что слова эти свои - он нашел; он надписал конверт, наклеил марку, сунул письмо в карман пиджака; а все еще он сидел за столом: "Сестрица, родненькая - ты открыла мне очи; ты мне вернула меня самого..." Душа Петра омывалась в слезах: уже был он в забытьи: и ему казплось, что далеко Лихов осташся у него за плечами, а что шел он по пустому полю, растирал горько-пряные травы, смотрел в уходящие с зарей за поля желтоватые жемчуга; на его груди были перстов незримых касанья, на устах - целованья нежно-трепетных уст; все дальше он шел по пустому полю на негромко звучавшие ему песни без слов; и все тот же искони знакомый, давно забытый, сестринский слышался ему голос: "Приди ко мне - приди, приди!"

- Я слышу, я возвращаюсь...

И возвратился из забытья: должно быть, его разбудил шорох, и, когда он обернулся, была открыта в его комнату дверь.

- Ну? В дверях он увидел грустное, чуть насмешливое Аннушкино лицо во всем белом:

- Вам не надать ли еще чево-либо?

- Ну?

Она вызывающе засмеялась; и казалось, что ей самой было трудно сказать эти бессвязные, ухо Петра резнувшие слова:

- Я иетта к таму, што маладым людям ни услужливала...

- А что же мне может быть нужно?

- Не знаю, в чем маладые люди нуждаются...

- Нет, не нужно, - грубо отрезал Петр.

Тут он увидел, что рука ее тянулась за ключом, вставленным в дверь с его стороны.

- Нет, оставьте: на ночь я запру дверь.

И быстро он кинулся к двери, и быстрым движеньем она перед носом его дверь захлопнула, тихо смеясь и поддразнивая, но неземным задором.

Петр был теперь заперт на ключ.

Тут он все понял: он погасил лампу и остался в совершенной темноте; когда же он подбежал к невыставленному окну, чтобы выбить стекла, у самых стекол увидел он какую-то харю, нагло глядевшую на него в упор; он увидел под окном и несколько быстро перебегающих фонарей в руках у темненьких, суетливо руками ему махавших фигурок; тогда он бросился к двери, и с ужасом стал прислушиваться, и поглядывать на окна; в окнах продолжали мелькать темненькие фигурки, за стеною же все было тихо, хотя из отверстия над дверью колебалось пламя свечи; мгновенно Петр подставил к двери табурет и, вскочив на него, высунул в отверстие голову: четыре прижаты едиуг к другу темных спины и четыре таких же картузика он увидел, склоненных над дверью; лиц он не видел; отскочил, чтобы выхватить свой "бульдог"; и тут только вспомнил, что "бульдог"-то его остался в доме, вместе с палкой и сереньким пальтецом. Тогда он понял, что все кончено.

- Господи, что же это такое, что же это такое? Закрыл пальцами лицо, отвернулся и заплакал, как покинутое дитя.

- За что?

Но голос нелукавый кротко ему ответил:

- А Катя?

Стоя в углу, он понял, что ему бесполезно сопротивляться; с молниеносною быстротой метнулась в его мозгу только одна мольба: чтобы скоро и безболезненно о н и над ним совершили то, что по имени он все еще не имел сил назвать; все еще верил он, все еще он надеялся:

- Как, через несколько кратких мгновений буду... "этим"?

Но эти несколько кратких мгновений тянулись, как тысячелетия.

- Отворяйте же скорей, отворяйте! - крикнул он не своим голосом, а внутри его все дрожало:

- Господи, что же это, Господи, такое со мной? Что же это такое?..

Своим криком и приглашеньем н а д н и м и с п о л н и т ь з а д у м а н н о е он себе как бы сам под прожитой жизнью подписывал: "смерть".

Тогда щелкнул замок, и о н и появились; до того мгновенья о н и все еще размышляли, переступать ли им рокковой порог: ведь и о н и были люди; но теперь о н и появились. Петр видел, как медленно открывалась дверь и как большое темное пятно, топотавшее восемью ногами, вдвинулось в комнату; это он видел потому, что видимая свеча из копидора освещала им путь; чья-то там свечу держащая дрожала рука. Но они еще его не видали, хотя с остооожностью двигались прямо к нему; и остановились; и чье-то над ним наклонилось лицо, обыденное до чрезвычайности и скорей испуганное, чем злое, и прошел промеж них от того лица шепот...

- За что вы это, братцы, меня?

Бац: ослепительный удар сбил его с ног; качаясь, он чувствовал, что уже сидит на корточках: бац - удар еще ослепительней; и ничего; рвануло, сорвало - . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

- Давай-ка!..

- А?

- Тащи, тащи!..

"Ту-ту-ту", - топотали в темноте ноги.

- Веревку!..

- Где она?..

- Давни ошшо...

"Ту-ту-ту", - топотали в темноте ноги; и перестали топотать; в глубоком безмолвии тяжелые слышались вздохи четырех сутулых, плечо в плечо сросшихся спин над каким-то предметом; потом явсивенный такой будто хруст продавливаемой груди; и опять тишина... "Ту-ту-ту", - затопотали в темноте ноги . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

В эфире Петр прожил миллиарды лет; он видел все великолепие, закрытое глазам смертного; и только после того уже он блаженно вернулся, блаженно глаза полуоткрыл и блаженно он видел . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

что какое-то бледное над ним склонилось лицо, темным покрытое платом; и с того лица на его грудь капали слезы, а в вознесенных руках этого грустного лица, как водруженное распятье, медленно опускалось тяжелое серебро.

"Родненькая сестрица", - пронеслось где-то - там."

"Почий, братец", - отозвалось оттуда.

Она ему еще живому прикрыла глаза; он отошел; он больше не возвращался...

В хмуром, едва начинающемся рассвете, на столе плясало желтое пламя свечи; в комнатушке стояли хмурые, беззлобные люди, на полу же - судорожно дышало тело Петра; без жестокости, с непокрытыми лицами о н и стояли над телом, с любопытстяом разглядывая то, что они наделали: и смертную синеву, и струйку крови, сочившуюся из губы, прокушенной, верно, в горячке борьбы.

- Жив ошшо...

- Дыхает!

- Давни-ка ево...

Простертая женщина накрыла его серебряным голубем.

- Оставь: он ведь - наш братик!

- Нет, ён придатель, - отозвался из угла Сухоруков, свертывая цигарку.

Но она обернулась и укоризненно сказала:

- Ведь ты не знаешь: а може, и он - братик.

И стоял кругмо соболезнующий шепот:

- Сердешный!

- Не додавили...

- Коншается!

- Скрншался!

- Царства ему небесная!..

- Змступы-то готовы?

- Готовы.

- А куда?

- А на агород.

И явственный из угла опять-таки дошел голос:

- Еттой я ево сопсченнай ево палкай, которую он у меня в дороге вырывал.

Одежу сняли; тело во что-то завертывали (в рогожу, кажется); и понесли.

Женщина с распущенными волосами шла впереди с изображением голубя в руках



. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Утро стояло свежее: лепетали деревья; пурпуровые нити перистых тучек, ясная кровь, проходили по небу ясными струйками
Страница 58 из 58 Следующая страница