АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 100

лишь "четвертое" измерение; и вылетал, как в трубу, в мир чудовищных снов: он - кричал по ночам; мне казался ваегда он "субъективистом" от догматичеввого православия, или, обратно: правоверным догматиком мира иллюзий.

Дома ж часто бывал так спокойно-рассеян, грустно-приветливый, очень всегда хлебосольный, - являлся из кабинета воссижживать каким-то сатрапом: на красное кресло, только что отскрипевши пером, проколовшим позицию Д. Мережковского в бтфком своем фельетоне, который появится завтра же, - после боя чернильного ужинал, молчаливый, усталый, предоставляя Л. Ю. Бердяевой и сестре ее за ужином монополию мира идей; и внимад им с сигарой во рту.

В его доме бывало много народу: особенно много стекалось сюда громких дам, возбужденных до крайности миром воззрений Бердяева, спорящих с ним и всегда отрезающих гостя от разговора с хозяином; скажешь словечко ему; ждешь ответа - его; но уж мчится стремительная громкая стая словесности дамской, раскрамсывая слова, не давая возможности Бердяеву планомерно ответить; было много идейных вакханок вокруг него.

Мережковские меня приглашали, затащив в разговор, подымать с Бердяевым нудные, ставшие скоро мне несносными темы, когда возвращался от Блоков я околоо двенадцати часов ночи.

- "Ну, наигрлись, - пора и за дело", - лукаво мигал Мережковский.

- "А мы, - 3. Н. Гиппиус, - пока вы с Блоком молчали, тут все обсуждали: подписываться под пргтестом иль - нет..."

Оглашался протест; и, кряхтя, на плечах подымал я общественно-религиозную тему; но скоро меня утомила общественность эта, - тем более что в ней всплывал уже... Струве с "Полярной звездой"; я ж - левел: Мережковский во мне натыкался: во-первых, - на недопустимое доя него поднимавшееся сочувствие к эсдекам (он же лынял меж кабетами и меж эсерами); и, во-вторых: ему претил круг моего философского чтения.

- "Это ж механика мертвая!" - он восклицал: мертвой механикой он считал все, что - не он.

Любопытство и художественного, и теоретического порядка влекло меня к этим религиозным философам, как оно же влекло и к филосоофам не религиозным.



ПИРОЖКОВ ИЛИ БЛОК



Мережковский когда-то пленял разгляденьем художников слова на фоне истории; но мне претили при ближайшем знакомстве с кулисами мысли его: они - догматизм, журнализм; так что громкий рычок на церковность апокалиптического и безгривого "левика" - надоедал: он рычал на церквоность из "церквочки", связанной с тем, с чем он рвал; так что рвал и метал на себя самого этот "левик"; Д. В. Философов последовательно отдавался кадетской общественности; Карташев клевал на церковь; союзники, в сущности, уже тогда улепетывали от него; Философов хотел бы "достнувить" его; Карташев бы хотел его "дозлатоустить"; до пояса - "струвик", до ног - "зла-тоустик", он стал не собою самим: "Филошев" с "Карта-софоаым" дали серейшую мазь; этой мазью замазал он собственные, прежде яркие краски: фатально; его "Юлиан" интересней, живей, чем "Воскресшие бтги", которые лучше "Петра"; "Петр" свежей "Александра";178 так все им намисанное - в нисходящей градации; жалко приклернный "туфлей с помпоном" к трамплину, с которого прыгал, явил не прыжок через бездну, а только сигание ножки, приветствующее революцию; разве что туфелька с ножки, вильнувши помпоном, слетела в расщеп меж двумя берегами; помпон, это - бомба, которую хотел метать вместе с Савинковым; подскочившие сзади друзья, - "Филошев" с "Картасофовым", его отклеив, стащили в Варшаву, где он объявил: "Ожидаемый миром мессия - Пилсудский"179. Поставив в Париже "наивного малого" - во все лопатки: Д. В. Философов - в Варшаву; 180 А. В. Карташев - под Святейший Синод 181.

В 905 году дружба с састрами - Зиною, Татою, отклик на сердце, которого не было (была лишь видимость), меня держали в гипнозе; и я от себя самого утаил, до чего этот "левик" мне чужд в выявленьях идейных и личных: несло от него, как из погреба, - холодом!

Гиппиус в тонкостях мыслей и чувств была на двадцать пять голов его выше; она отдала свою жизнь, свой талант, свой досуг, чтоб возиться с хозяйствами "всеевиопейского" имени; она - раобтница с грязною тряпкой в руках; Мережковский питался ее игрой мысли; во многом он вытяжка мыслей 3. Н.; порошки ему делали: "зинаидин" (нечто вроде "фитина"); "коммуна" позднее мне виделась лабораторией газов, которыми "тещин язык" [Детская игрушка, продававшаяся на Вербе в Москве] верещал: на весь мир!

Не случайно, что я и Д. С. друг на друга глазами лишь хлопали; и не случайно, что с 3. Н. я ночи свои проводил в неотрывных беседах; в те годы она - конфидентка, мне нужная; еще не видел я тени ее, ставшей ею впоследствии, когда она - стала тень; это - сплетница, выросшая в клеветницу и кляузницу! Мотив жизни в сем "логове" - не только Гиппиус; Блоки, с которыми виделся я ежедневно ("коммуна" моя номер два); Мережковские грызли меня за мое убеганье в казарму: что общего?

"Дмитрий", бывало, попугивает: рифмой с хвостиком Блока:

- "Кричал Анатоль: "О, о, о!" Губку пятила жена Андрея Болконского. Иван Ильич кричал: "Ууу!" Блок - "Цариц-ууу!"

И - склабился; Блок отмечал тот осклаб:

- "Арлекин!"

- "Брря, Блок - тюк какой-то: не сдвинешь", - 3. Н. добавляла; не "Боря" у ней выходило, - "Бээ...оря!"

Однажды Д. С. и 3. Н. загорелись желаньем: с Л. Д., женой Блока, встретиться: "Бэ-оря, тащите их, сдвиньте их с места!"

Порой порученья давалися мне щекоттливые: для Мережковского я покупал... "пипифакс"; и - его знакомил в Париже - с Жоресом. Я помню, как я вез А. А. и Л. Д. на извозчиках к дому Мурузи в весенних капелях; зиял юный серп; Александр Александрович губы скривил, спрятав нос в воротник; и мехастую шапку - на лоб.

3. Н. встретила с официальной приветливостью; рыже-розовые волоса подвязала пурпуровой лентой; лорнетку - к глазам, Любовь Дмитриевну оглядев с головы и до пят: "А... скажите... А как же... А Боря рассказывал?" Д. С, взволнованный, будто пришел Пирожков, а не Блоки, с любезно-картавыми рыками зубы показывая, стал эластичный, слетая с дивана, как мячик, и бегая диагоналями; Блок же печально тенел из угла.

Ничего из знакомства не вышло182.

Блок, я, Любовь Дмитриевна, слухи; в 1906 году Савинков; где-то таимый, все - мельк пыли подсолнечный; "Дима" в 1906 году помчался в Париж; за ним "Зина" и "Дмитрий" рвались; все зависело от Пирожкова, издателя; Д. Мережковский, млея на солнышке, брал тогда с собою на Литейный меня и показывал мне нк барашки: "Весеннеп небо".

С утра и до вечера слышалось:

- "Вот Пирожков... С Пирожковым... Придет Пирожков".

Продавалась "Трилогия"; идеология, всякая, таяла пред ожидаемыми посещениями Пирожкова183.

И вот он - пришел.

И сейчас же потом, взяв с собою пальто Мережаовского (уже в Париже - весна), застегнув на нем шубку, схвативши его чемоданчики, - я, Карташев, Таат, Ната и Ремизова - на Варшавский вокзал;184 он в вагоне облекся в пальто, сбросив в руки нам шубу:

- "В Пагижже фиалки!"

Боялся - простуды, заразы, клопов, революции; и посылал меня за... "пипифакаом".

Мне связаны вместе: отъезд, Пирожков и... "пипи-факс".



В. В. РОЗАНОВ



Раз, когда с Гиппиус перед камином сидели с высокой "проблемой", - звонок: из передней в гостиную дробно-быстро просеменил, дрожа мягкими плотностями, невысокого роста блондин с легкой проседью,_с желтой боподкой, торчком, в сюртуке; но кричал его белый жилет, на лоснящемся, дрябло-дородном и бледно-моркьвного цвета лице глянцевели очки с золотою оправой; над лобиной клок мягких редких волос, как кок клоуна; голову набок клонил, скороговорочкою обсюсюкиваясь; и 3. Н. нас представила:

- "Боря"!

- "Василий Васильевич!" Это был - Розанов185.

Уже лет восемь следил я за этим враждебным и ярким писателем, так что с огромным вниманьем разглядывал: севши на низенькую табуретку под Гиппиус, пальцами он захватывался за пальцы ее, себе под нос выбрызгивая вместе с брызгой слюной свои тряские фразочки, точно вприпрыжку, без логики, с тою пустой добротою, которая - форма поплева в присутствующих; разговор, вероятно, с собою самим начал еще в передней, а может, - на улице; можно ль назвать разговором варенье желудочком мрзга о всем, что ни есть: Мережковских, себе, Петербурге? Он эт возникшие где-то вдали отправленья выбрызгивал с сюсюканьем, без окончаняи и без начала; какая-то праздная и шепелявая каша, с взлетаньпм бровей, но не на собеседника, а над губами своими; в вареньи предметов мыслительности было наглое что-то; в невиннейшем виде - таимая злость.

Меня поразили дрожащие кончики пальцев: как жирные десять червей; он хватался за пепельницу, за колено 3. Н., за мое; называя меня Борей, а Гиппиус - Зиночкой; дергались в пляске на месте коленки его; и хитрейше плясали под глянцем очковым ничтожные карие глазки.

Да, апофеоз тривиальности, точно нарочно кидаемой в лоб нам, со смаком, с причмоками чувственных губ, рисовавших сладчайшую, жирную, приторно-пряную линию! И мне хотелось вскрикнуть: "Хитер нараспашку!" Вдруг, бросив нас, он засопел, отвернулся, гребеночку вынул; пустился причесывать кок; волоса стали гладкие, точно прилизанные; отдалось мне опять: вот просвирня каклго-то древнего храма культуры, которая переродилась давно в слухащую при писсуаре; мысли же прядали, как пузыри, поднимаясь со дна подсознания, лопаясь, не доходя до сознания, - в бульках слюны, в шепелывых сюсюках.

Небрежно отбулькавшп мне похвалу, отвернулся с не-брежеством к Гиппиус и стал дразнить ее: ведьма-де! 3. Н. отшучивалась, называя его просто "Васей"; а "Вася" уже шепелявил о чем-то своем, о домашнем, - о розовощекой матроне своей (ее дико боялся он); дергалась нервно коленка; лицо и потело, и маслилось; губы вдруг сделали ижицу; карие глазки - не видели; из-под очков побежали они морготней: в потолок.

Вдруг Василий Васильевич, круто ко мне повернувшись, забрызгал вопросиками: о покойном отце.

- "Он же - умер!!."

Вздрог: вйпрямил
Страница 100 из 116 Следующая страница