АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 101

ся; богомольно перекрестился; и забормотал - с чмыхом, с чмоком:

- "Вы - не забывайте могилки... могилки... Молитесь могилкам".

И все возвращался к "могиькам"; с "могилкой" ушел; уже кутаясь в шубу, надвинувши круглую шапку, ногой не попав в большой ботик, он вдруг повернулся ко мне и побрызгал из меха медвежьего:

- "Помните же: от меня поклонитесь - могилке!"

И тут же, став - ком меховой, комом воротника от нас - в дверь; а 3. Н. подняла на меня торжествующий взгляд, точно редкого зверя показывала:

- "Ну, что скажете?"

- "Странно и страшно!"

- "Ужасно! - значительно выблеснула, - вот так плоть!-"

- "И не плоть, - фантазировал я, - плоть без "ть";. в звуке "ть" - окрыление; "пло" - или лучше два "п", для плотяности: п-п-п-пло!"

В духе наших тогдашних дурачеств прозвали мы Розанова:

- "Просто "пло"!"

Ни в ком жизнь отвлеченных понятий не переживалась как плоть; только он выделял свои мысли - слюнной железой, носовой железой; чмахом, чмыхом; забулькает, да и набрызгивает отправлениями аппарата слюнного; без всякого повода смякнет, ослабнет: до следующего отправления; действует этим; где люди совершают абстрактные ходы, он булькает, дрызгает; брызнь, а - не жизнь; мыло слизистое, а - не мысль.

Скоро стал я бывать на его "воскресеньях", куда убегал от скучных, холодных воскресников Ф. Сологуба, который весьма обижался на эт;о у Розанова "воскресенья" совершались нелепо, нестройно, разгамисто, весело; гостеприимный хозяин развязывал узы; не чувствовалось утеснения в тесненькой, белой столовой; стоял большой стол от стены до стены; и кричал десятью голосами зараз; В. В. где-то у края стола, незаметный и тихий, взяв под руку того, другого, поплескивал в уши; и - рот строил ижицей; точно безглазый; ощупывал пальцами (жаловались иные, хорошенькие, что - щипался), бесстыдничая переблеском очковых кругов; статный корпус Бердяева всклокоченною головой ассирийца его затмевал; тут же, -вовсе некстати из "Нового времени": Юрий Беляев; священник Григорий Петров, самодушная туша, играя крестом на груди, перепячивал сочные красные губы, как будто икая на нас, декадентов; Д. С, Мережковский, осунувшийся, убивался фигурою крупною этою; недоуменно балдел он, отвечая невпопад; с бокового же столика - своя веселая группа, смакующая безобразицу мощной вульгарности Розанова; рыжеусый, ощеренный хищно, как бы выпивающий карими глазками Бакст и пропухший белясо, как шарик утонченный с еле заметным усенком - К. Сомов.

Все - вызвинуты, утрированны; только хозяин сма-лен; мелькнет белым животом; блеснет своим блинным лицом; и плеснет, проходя между стульями, фразочкою: себе в губы; никто ничего не расслышит; и снова провалится между Бердяевым и самодушною тушей Петрова; здесь царствует грузная, розовощекая, строгая Варвара Федоровна, сочетающая в себе, видно, "Матрену" с матроной; я как-то боялся ее; она знала, что я дружил с Гиппиус; к Гиппиус она питала "мистическое" отвращение, переходящее просто в ужас; я, "друг" Мережковских, внушал ей сомнение.

Розанов, взяв раз за талию, меня повел в показную, парадную комнату; она зарела, как помнится, - розовым; посередине, как трон, возвышалося ложе: не ложное; и приводили: ему поклониться; то - спальня.

Однажды он, смяв меня и налезая, щупал, плевнул вопросо; и я, отвечая, чертил что-то пальцем по скатерти: непроизвольно; он, слов не расслышав, подставивши ухо (огромное), видел след ногтя, чертившего схему на скатерти, и, точно впившись в нее, перечерчивал ногтем, поплевывал: "Понимаете!" Силился вникнуть; вдруг он запыхался, устал, подразмяк, опустил низко голову, снявши очки, протирал их безглазо, впадая в прострацию; физиологическое отправленье совершилось; не мог ничего он прибавить; мыслительный ход совершался естественной, что ли, нуждою в нем; так что, откапав матерей мыслей, он капать не мог.

Не забуду воскресников этих; позднее на них пригляделся - впервые я к писателю Ремизову; он сидел, такой маленький, всей головою огромной уйдя себе под спину; дико очками блистал; и огромнейшим лбом в поперечных морщинах подпрыгивал из-под взъерошенных, вставших волос; меня вовсе не зпая, уставился, как бык на красное; вдруг, закрививши умильные губки, он мне подмигнул очень странно; мне сделалось жутко; и он испугался; сап-нувши, вскочил, оказавшись у всех под микиткой; плшел приставать к Вячеславу Иванову:

- "У Вячеслава Иваныча - нос в табаке!"

И весь вечер, сутуленькиий, маленький, странно таскался за В. И. Ивановым; вдруг, подскочивши к качалке, в которой массивный Бердяев сидел, он стремительно, дьявольски-цапким движением перепрокинул качалку; все, ахнув, вскочили; Бердяев, накрытый качаллкой, предстал нам в ужаснейшем виде: там, где сапоги, - голова; там же, где голова, - лакированных два сапога; все на выручку бросились; только не Розанов, сделавший ижицу, невозмутимо поплескивал с кем-то.

Однажды я днем зашел; он посулил подарить свою книгу, редчайшую ("О понимании") :186 "Вы приходите за ней; я вам ее надпишу". Закрученный вихрем, признаться, о книге забыл; не зашел; он же ждал: приготовился; и страшнр обиделся.

В этот приезд я его повстречал на Дункан; был я с Блоками; взяв меня под руку, он недовольно поплескивал перед собою, мотаясь рыжавой своей бороде-ночкой:

- "Хоть бы движенье как следует; мертвый живот; отвлеченности, книжности... нет!"

И, махнув недовольно рукою, он бросил меня, не простившись.

Поздней его встретил в "Весах"; М. Ф. Ликиардопуло, гостеприимно его усадив на диван, перед ним разложил животы оголенных красавиц; и Розанов мерил их, как специалист по вопросу, высказывая очень веско и строго суждения, геометрические, - об удобствах или неудобствах младенца: лежать - в животе такой формы; в нем был не цинизм, - что-то жреческое, исправлявшее свою обязанность; вдруг он воскликнул:

_- "Вот это - живот: согласился бы крестным отцом быть!" - плевнул он, довольный.

При встречах меня он расхваливал - до неприличия, с приторностями; тотчас в спину ж из "Нового времени" крепко пшрою отплевывал; там водворился Буренин, пле-ватель известнейший; Розанов, тоже сотрудник, равнялся с другими: по плеву; меня это не занимало; при встречах конфузился он; делал глазки и сахарил; значит, - был плев; и поэтому как-то держался в стогонке от Розанова до момента еще, когда прежние его друзья вдруг с усердием, мне не понятным (чего ж они прежде дремали?), его стали гнать и высаживать из разных обществ;188 а он - упирался; я несколько лет не бывал у него уже.

В 1908 году мокрая осень стояла в Москве; день плак-сивился лепетнем капелек; небо дождями упало; весь этот период покрыт мне тоскою и тьмою; в гнилом и вонючем ноябрьском тумане, когда электрический свет проступает, как сыпь, раз брел уныло я, перемекая Тверскую; у памятника кто-то дерг - за рукав; оборачиваюсь: смотрю, - мокренькое пальтецо, шапка мятая; в скважинах поднятого воротника - зарыжела бороденка: метелкой; рука без перчатки хватается: мокрая. Розанов!

- "Откуда это, Василий Васильич?"

- "Да вот - проездом; спешу в Петербург; дожидаюсь заведующего газетой. - Схватился руками за локоть и ижицу сделал: - Голубчик мой, не покидайте меня; делть нечего!"

Дергая за руку, дергаясь и пришепетывая, стал он водить и туда и сюда в закоулках, завешанных грязным туманом; воняло; и - брызгаи шины; калошами черпали воду; вдруг кинулись мороки красные, белые, синие, "Часы Омега", брызнь кинематографов, перья накрашенных дам; среди мороков - Розанов, сделавши ижицу, мокрой губою выбрызгивал свои "ужасики": об аскетах святых; и прохожие, остнаовившись, оглядывались.

Затащивши в кофейню Филиппова, меж освещенными столиками, продолжал он выплевывать "бредики", - мокрый, потертый, обтрепанный, до неприличия, - средь щеголей, пшютов, пернатых и размазанных дам; вдруг он выразил немотивированный интерес к А. А. Блоук, к жене его, к матери, к отчиму; я же был с Блоком - в разрезе; и мне было трудно на эти интимные темы беседовать с В. В., он сделался зорким; трясущейся, грязной рукою хватал за пальто, рысино глазки запырскали вместе с очковыми блеснами; голову набок склонив, залезая лицом своим, лоснясь в лицо, стал выведывать, как обстоит дело с полом у Блока.

И тут же, средь чмыхов и брызг, обхвативши карманы свои, стал просить у меня - себе в нос:

- "Уж простите, голубчик, в кармане платка нет; а - насморк; нет мочи; у вас нет платка?"

- "Есть, нечистый!"

- "Давайте же, миленький, какой ни есть: не побрезгую!"

И, отхватив мой платок, суетился над ним: де заведующий ожидает; мы вылетели на бронхитную, рыжую от освещения пырснь; он в ней - канул.

И вновь для меня пиовалился сквозь землю: на год.

Юбилейные дни 1909 года; полный зал: фраки, клаки; Москва, вся, - здесь: чествуют Гоголя;189 и даже я надел фрак, мне пришедшийся впору (не свой, а чужой); как бездомная психа, ко мне притирается Розанов, здесь сиротливо бродящий; места наши рядом - на пышной эстраде; А. Н. Веселовский, уже отчитавший, плывет величаво к Вогюэ и другим знаменитостям; Брюсов, во фраке, - выходит читать; В. В. в уши плюется, мешая мне слушать; а я добиваюсь узнать, от кого он приехал сюда, что собой представляет он: общество, орган, газету? Мы все - "представители" здест (на эстраде); он делает ижицу, делает глазки; и явно конфузится:

- "Я?.. От себя..."

Значит, - "Новое время" 190, мелькает мне; и мне, признаться, не очень приятно с ним рядом; он, взявши под руки, не отстает; и мы бродим в антракте, толкаясь в толпе; уж не он меня водит, а я его, в тайной надежде нырнуть от него: меж плечей; нам навстречу - Матвей Никанорович Розанов; вообразите мое удивление: друг перед другом два однофамильца, согласно расставивши руки и улыбнувшись друг другу, сказали друг Другу:

- "Матвей Никанорович!"

- "Василий Васильич!" Такие различные Розановы!

У меня сорвалося невольно, весьма неприлично:

- "Как, как, - вы знаком
Страница 101 из 116 Следующая страница