АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 102

ы?"

Матвей Никанорыч, представьте мое изумленье, воскликнул:

- "По Белому, - да!"

- "Как "по Белому"?"

- "Да не по вас, а по городу Белому, где я учительствовал".

И Василий Васильич сюсюкнул с подъерзом:

- "Матвей Никанорыч, - мой учитель словесности - как же!"

И, глазки потупив, такой пепиньерочкой, чуть ли не с книксеном, стал еле слышно поплевывать что-то: Розанов - Розанову.

Я их бросил, нырнув меж плечей; и с тех пор никогда одноог из них уже не видел; Матвея Никанорыча видывал после; Василья Васильевича - никогда, никак!



ФЕДОР КУЗЬМИЧ СОЛОГУБ



После Розанова, Мережковского - не краснобай, Сологуб нарочно молчал, угрожающе, с хмурою сухостью, чтобы сидели, пыхтели; и после он высказывал неприятности; в матовых, серш-зеленых тОнах своих стен, как пожухлая кожа пергамента стертого, он; Сологуб - псевдоним. Был приписан Тетерниковым.

"Воскресенья" у Розанова - шум и гам; молодежь убегала с холодных, нелюдных воскресников Ф. К. Тетер-никова; приходили отписываться в посещении, точно в участок; хозяин все помнил: кто был и кто не был; ждал визита, подчеркивая:

- "Были в Питере; и - не зашли!"

Этот оригинальный писатель, - естественно, материал для этюда серьезного; не ожидайте его от отписки моей: Сологуб, как и Розанов, видится издали; Розанов - чужд; Сологуба читал очень пристально; Розанова избегал я впоследствии; а Сологуб механически мне отстранялся другими людьми: в ряде лет; как москвич, попадая в Питер, общался я с теми, кто мне подставлялся; так: в доме Мурузи влеплялись курьезно обязанности мне "преть" и общаться с Бердяевым, с Лундбергом и с Карташевым; на "башне" у В. Иванова мне подставлялись: Бородаев -ский, Верховский и даже - Кузмин, Гумилев.

Ну, а Федор Кузьмич проживал от меня далеко: на Ва-сильевском острове; и вне дома почти что не виделся.

Бывало: лекции, журфиксы, словесные "при"; и - вдруг угрызения совести: "Надо бы к Сологубу!" В. редакциях, на заседаниях виделись; назначали друг другу свидания; и я подхватывался механически возникшим кругом знакомств; там не виделся Сологуб: он в берлоге сосал свою лапу, - угрюмо и зло; ждет, бывало, давно обижается; знаешь, что встретит сарказмами; как кислотой обожжет; так что боязно, бывало, сунуться после долгого отсутствия в серые, в зеленоватые комнаты: встретит "Те-терников", школьный учитель: с допросом, с экзаменом; вымотает; с В. Ивановым очень легок контакт; с Сологубом же личный контакт мне казался почти невозможен; стих Блока и проза Сологуба увлекали в те годы меня; я подолгу вникал в сухо-сдержанный, тускло-пожухлый стиль его ранних рассказов, лапидарных, далеких мне, мировоз-зрительно чуждых; но многое вынес я, анализируя мастерствт его.

Мне казалось порой: он какой-то буддийский монах, с Гималаев, взирающий и равнодушно и сухо на наши дела, как на блошкин трепых.

И я вздрагивал, когда вступал в помещение школы, где жил и в которой давал он уроки, минуя пустейшие классы; там виделись доски и парты; потом проходили в строй старых, холодных и сводчатых комнат, где время - стояло, где Розанов и Мережковские точно тряпкой стирались с памяти, как с доски; коридор с переходами, сводами - в бело-зеленые, в серо-зеленые стены, как недро открытое: жутило тенью и пыхом лампадки, зажженной откуда-то: там - "недотыкомка" [Бредовой образ, возникающий в сознании сходящего с ума Передонова, героя романа "Мелкий бес"; одно время "Недотыкомка" стала термином в литературных кругах для обозначения всего серого и тускло-тоскливого].

А выходил старичок, лысый, белый, с бородкой седою и с шишкой у носа прямого, в пенснэ; ему было лишь сорок три года; казался же древним; он вел за собой жутковато; усаживал в кресло и ждал, чоо гость скажет, разглядывая свои пальцы: в глаза не глядел.

"Лучше вы нарисуйте штанй Пифагора; и не ерундите", - как бы давал он почувствовать, едко ощерившись; и из усов, белых до желтизны, торчал зуб; и - чернело отсутствие зуба; а взгляд, оторвавшись от пальцев, ел, как кислотою, лицо; так глумился, улыбку в усах затаивши, учитель Тетерников, что он писателя приготовишкою сделал, спокойно захватывая то озин, то другой из флаконов с духами, стоявших пред ним, потому что он был духоню-хатель; нюхая важно притертую пробку, он ждал, ставя терпкий вопрос, им измеренный опытно.

Ты же сиди и пыхти!

"Единица, Бугаев!"

Вопрос смысл имел; он как бы значил: "Вы без "так сказать", ясно, толково; не легкое дело дать формулу; на то писателт, чтоб до появления ко мне сформулировать "крэдо" свое. И казалось при этом: его бородавка под носом хохочет, хотя лик - напыщен в нарочитой гримасе достоинства; видом этот школьный учитель, ставший писателем, напоминал буддийского бонзу; владел онс обой; дядя двужильный; казалось: ты в крепкие лапы попал; он в тебя рожу всякую вляппает, - "пупс" безответственный.

Чтобы схоидть к Сологубу для литературной беседы без едкостей с ним вдвоеа, надо было забыть все то, что тебя волновало вчера и сегодня: "ветхий деньми", с угрожающей шишкой под носом, знал мысли мои о себе; он, лукаво упрятав улыбку в желтящих усах, прожимал до десятого пота; и значило это, что мстит мне: не был тогда-то, тогда-то; ему доложили уже: ушел в половине десятого от Сологуба в прошлый приезд, к одиннадцати появившись у Розанова.

За это за все и приходилось мне отдуваться в начале каждого нового визита; в миг, когда я собирался, бывало, бежать без оглядки от всяких сарказмов, чтобы больше сюда, к негостеприимному "дяде", уже ни ногой, чтоб, увидевши этого редкого, как лунь, белого волка в толпе, шастать зайцем в плечи нас отделяющих сюртуков или в дамские прически, как в капусту, он, вдргу продобрев, положив гнев на милость, строгий, но милостливый наставник, читающий "пупсику" сказку, начинал раздельным, холодным, отчетливым голосом, чуть придыхая, учить по-своему, изрекая простые по виду, но темные от троящихся смыслов истины от... "Сологуба"; при этом закидывал он профиль седой, казавшийся барельефом превосходного белого мрамора из Геркуланума194, впаянным в серо-зеленоватую стену, поставивши локти на ручки, сжимая кулак с кулаком под седою клинушком бородкой, с которой стекала пенснэйная лента; вид римлянина-полководца и вместе немного... лукавого мужичка, спрятавшего в усы издеввательскую улыбочку; видом гласил:

- "А вы сейте - полезное, вечное!"

И поражала порой надменность этого плешивого умницы, умевшег при случае принять вид и тихого скромника; поражало всегда в его речи: ни единого слова заемного! Никакой приподнятости! Ничего от того, чем волновались у Мережковских, Розановых, Брюсова, Блока, Бальмонта; бывало, цедит:

- "Возврат" - умная книга... Блок умница, когда стихи сочиняет... Он глуп, когда мыслит... Придет инженер: он - нас съест!"

Проще простого; но разговор прописями имел смысл: Сологуб, учинив суд и расправу, пооложил гнев на милость, прописями заканчивал вечер он; и то - значило: "С миррм тебя отпускаю домой!" Вновь слияние римлянина с мужичком, в сюртучке и в пенснэ, выступало, бывало, когда он, сутулясь, но гордо закинув плешивую голову, вел гостя в переднюю, точно встав из курульного кресла; казалось: два ликтора сопровождали его, когда вел переходами темными; зеленовато лампадка мигала откуда-то; он становился в передней совсем небольшим "старикашкою"; ему было в период нашей первой с ним встречи сорок три года всего! А выглядел шестидесятилетним; склонив плешь с сединой, не серебрящейся, а какою-то матовой, вдруг поморгает, бывало, тебе удивленным, большим, ставшим детским, таким голубым своим глазом; спина вовсе прямая (сутулину строят лопатки); раздвинув усы, лихим дедушкой кажет свой зуб (и - отсутствие зуба), чтоб, двер ьзатворив за тобой, сесть и лаеу с урчаньем засасывать.

Федор Кузьмич, этот строгий, отмеченный даром, тяжелого нрава писатель, в те годы выказывал благоволение мне как художнику слова: "Не стал бы и строчки вычеркивать я в ваших книгах".

Не ликторы из переходиков темных, где виделись миги не им затееленных зеленых лампадок, бежали пред ним: переюркивала, без кровинки в лице, с бледно-желтыми за-лизями жидких гладких волос, шелестящая "Федор Кузьмич безбородая", с видом мещанки, вся в черном, сухая, костлявая, - его сестра, походя на "Тетерькину"; Федор Кузьмич, чтя до чертиков свою сестрицу, с тоской неутеш-ною встретил кончину ее; справив тризну, - обрился, женился196, став видом: "сенатор в упадке"!

Сестрица, Ольга Кузьминична, шуркая платьем, садилась при чае, - без век, без единого слова, без признаков собственной жизни, схватяся кистями костлявыми за свои локти костлявые; Федор Кузьмич, точно ужасаясь ее, от чрезмерного почитания и нам подносил ее, как на блюде: в знак назидания: "Не кичитесь, но чтите!" И мы приседали при чае, под нею, как в классе, почтительной очередью, - я, Кондратьев, Леонид Семенов, Пяст, - чтобы ответить урок или выслушать: медленное втолкование:

- "Атом - есть пылинка пискучая, вроде бациллы..." И все вздрагивали, не зная, как прочесть подносимый, как кукиш, афоризм.

Лишь профиль Владимира Гиппиуса, декадента времен допотопных, потом педагога, не вздрагивал; 197 Федор Кузьмич, встретив гостя весьма неприязнеоно, вел... к сестре: под самовар, на поклон. Встретив на стороне его, слушал я произносимое медленно, со старомодным поклоном, с грудным придыханием:

- "Милости просим: ко мне!"

Он считался с визитами; и он - требовал их; появляясь в Москве, наносил сам визиты, смущая юнцов "историческою", всем памятною бородавкой при носе и плешью, вносимыми в комнату; раз, появившись ко мне, старомодным поклоном, прижав кулаки к сюртуку и роняя пенс-нэйную ленту, - представился маме:

- "Тетерников!"

Мама (что дернуло?), блеснув глазами и пальцем над плешью тряся, ему бросила:

- "Выверты этих новых писателей - вздор! Дунуть: фу, фу-фу-фу! Ничего не останется!"

Я - так и замер: мать не читала ни строчки из Сологуба, а поп
Страница 102 из 116 Следующая страница