АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 104

ий, поэт и присяжный поверенный, умница, кот седоусый: "Не верю в безумия ваши, - целует он лапочку Гиппиус, - все в вас ломание; искренен - вот кто, - кивок на меня, - но зато он - рехнулся: простите", - ко мне. И приходит Тернавцев: румяный, большой, красногубый и черноволосый; садится и охарт: "Ведьма вы: вас бы сжег!" Мережковские любят его; и со смехом сжигают друг друга они; появляется В. А. Пфстовский (поздней поэт Пяст); первокурсник: "Читальня Пястовской" гласит внизу вывеска: 211 в том же подъезде живет; я позднее сошелся с ним 212; в этом году - он еще вдалеке: очень чопорный, нервный и бледный: несет караул перед лозунгами символизма. П. С. Соловьева сидит с Зинаидой Венгеровой; Минский, Ф. К. Сологуб, II. П. Перцов, Бакст, Лундберг являются; Волжский - почти каждый день; Нувель ходит.

Гостиная - мельки людей; 3. Н. Гиппиус вмешивается в социальные связи мои; и таскают в редакцию "Вопросов жизни"; 213 туда декаденты отрядиком ходят; я брался на роли резерва; Булгаков, Бердяев, Аскольдов, Франк, Лосский - имели в тылу своем армию: с тяжелобойными от формирующейся еще только кадетской общественности; журнал - "блок" Мережковского с ними; горсть "новопу-тейцев" съедалася "идеалистами", перевалившими в идеалищме через Маркса к церковным отцам мимо троп, на которые звал Мережковский; борямя с Булгаковым, последний звал на подмогу "весовцев": так римляне на Карфаген выпускали германцев, которых в чащобах ловили.

Редакция "Вопросов жизни" в те месяцы - гомон: протесты, петиции, подписи, спор; мимиограф Чулкова трещит; 214 сам Чулков - бледный, тощий, лохматый, брадою обросший "Зевесик"; 3. Н. утверждала: согрела змею на груди-де (ни слову не верю: ей верить нельзя): сосватав с Булгаковым, Чулков передался врагу-де215, их выдав, так что Мережковские были затиснуты в угол: мощь, численность, деньги, умение полемизировать - с идеалистами.

Пугал Булгаков, пугавшийся - Блока, меня, 3. Н. Гиппиус, Брюсова; с В. И. Ивановым и Мережковским он еле мирился; был силой в редакции; к нам поворачиваясь, имел мину профессора-экономиста; он, по носу щелкнув статистикой, сильно дручил либеральною теологистикой; вид он имел осторожный; формально любезный, зажал у себя в журнале он декадентов в кулак; и - не пикни; показывал видом, что знает, где раки зимуют.

Стонали:

- "С Бердяевым можно еще столковаться: Сергей Николаевич - не понимает ни слова".

3. Гиппиус с ним воевала; и даже едва не разрушила "блок", когда ее статью о поэзии Блока Булгаков решительно не пропустил.

- "Боря, вы бы могли нам писать то и то-то, кабы не Булгаков; с ним - каши не сваришь".

Через два уже года Булгаков явился в Москву, став профессором и заведясь у Морозовой; тогда Рачинсаий жундел:

- "Паф: Булгаков! Он - все понимает; он тонкая - паф-паф-паф - штука... Борис Николаич, - паф-паф!.. - Мережковским не верьте: Булгакову верьте... Он... - паф-паф-паф-паф!"

Был идейно враждебен; а жестом и мягкостью был он приятен весьма; несло лесом, еловыми шишками, запахом смол, средь которых построена хижина схимника-воина, видом орловца, курянина; головы он заколачивал догмами, в жестах, которыми сопровождал свое слово, - иное; несло свежим лесом; стоический, чернобородый философ мне виделся в ельнике плотничающим;с квозь враждебное слово он мне импонировал жизненностью и здоровьем.

Шел в паре с Бердяевым в эти года; и они появлялися вместе; и вместе отстаивали свои лозунги; уже потом раскололись; обоиъ мы звали: "Булдяевы" или "Бергаковы". Начнешь "Бул..." - кончишь же: "-дяев!" Начнешь "Бер..." - кончишь же: "-гаков!" В платформе журнала так именно было; "Бер-...": "Дайте стихи!" Дашь стихи, зная: "-гаков" не станет печатать; чернявые, а - не похожи: манерой держаться и лицами.

Не расплетешь их!

Булоаков - с плечами покатыми, среднего роста, с тенденцией гнуться, бородку чернявую выставит и теребит ее нервно, застегнув сюртук на одну только пуговицу; яркий, свежий, ядреный румянец на белом лице; и он всхлипывает до пунцового, когда прорежет морщина его белый лоб; нос - прямой, губы - тонкопунцовые; глаза - как вишни; бородка густая, чуть вьющаяся.

Что-то в нем от черники и вишни.

К нему подбегает с растерянным видом рыжавенький, маленький, лысый, в очках, Н. О. Лосский; Булгаков наставтся ухом на Лосского; глаза уходят в свое; головою, поставленной набок, на ухо наматывает; глаза - бегают, остановились, как вкопанные; и морщина прорезалась: внял; отвечает со сдержанным пылом, рукой как отрезывая; а другой - теребит бородавку; и чувствуешь - воля, упорство.

Сутуло на слове качается: мешкотно; тоном и взором косится на Гиппиус; резок; одернув себя, законфузится, смолкнет, усядется, гладит бородку; глаза точно вишни. Его дополняет кудрявый, чернявый Бердяев; он падает лбиной в дрожащие пальцы, стараяся, чтобы язык не упал до грудей; говорит не другим, а себе; каркндашиком, точно испанскою шпагою, тыкается, проводя убеждение: все, что ни есть в этом мире, коснело в ошибке; и са мгосподь бог в ипостаси отца ошибался тут именно до сотворения мира, пока карандаш Николая Бердяева не допроткнул заблуждение: "я" Николая Бердяева - со-ипостасно с Христом. Сказав это, откинется.

Кресло - трещит.

Мережковский - раздавлен; Булгаков забил в бородавку; Жуковский, издатель, мотается шагфом: доволен; А. С. Волжский, кудластый, очкастый, сквозной, нервно-туберкулезный, в очках золотых, потрясает своей бородищей над впалою грудью; и - лесом волос: на сутулых плечах; Блок балдеет в тени; мимиограф Чулкова трещит.

И трещит в голове: у меня.

Посещение редакции в воспоминаниях этого времени связано мне с ураганным налетом Свентицкого, Эрна, вернувшегося из Швейцарии (от Вячеслава Исанова), - на дом Мурузи; 216 они, прилетев из Москвы, на послание оицов иерархов, расстрел покрывающее, ураганом носились по Питеру и предлагали Булгакову, Розанову, Мережковским и Перцову свой манифест подписать: "христиан-радикалов"; Свентицкий хотел самолично явиться в Синод, чтобы бросить эту духовную бомбу в "отцов".

Мережковский, призвав Карташева, Д. В. Философова, выслушал этих "апостолов-мучеников"; порешили: собраться у Перцова, в "Пале-Рояле" (он жил там) 217, чтобы дообсудить; призвав Розанова и Тернавцева, сего в те годы таинственного Никодима, томящегося в ортодоксии и не могущего с ней разорвать (антиномия меж мирочувствием, новым, и мировоззрением, ветхим).

В. В. Розанов, нагло помалкивая и блистая очками, коленкой плясал; он осведомился пребрезгливо:

- "Свентицкий... Поляк вы?"

- "Эрн - немец?"

- "По происхождению - да".

- "Поляк с немцем".

И выплюнул: по отношению к Синоду:

- "Навозная куча была и осталась; раскапывать - вонь подымать; навоняет в нос всем... И только..."

Тернавцев был внутренне в церкви; а Розанов силился блеском церковных лампадочек иллюминировать акт полового сожития; и тем не менее чернобородый, большой, крепкотелый Тернавцев и рыженький, маленький, слизью обмазмнный Розанов, сев в одно кресло, друг друга нашлепывали по плечам: и, называя друг друга "Валею", "Васею", пикировались: без злобы.

Проект Валентина Свентицаого, со всех позиций разобранеый, был отклонен А. В. Карташевым, Д. В. Филосо-фовым как героизм совершенно бесцельный и вредный, срывающий подготовление к борьбе218.

Свентицкий и Эрн уже отделались от П. А. Флоренского, видевшего, что затеи их - ни к чему; Эрн использовал свои познания по первохристианству; В. А. Свентицкий - фальшивый свой пыл; оба "молнью" свели... н аА. С. Волжского и на Булгакова. Волжский, кудластый, сквозной, нервно-туберкулезный, в очках золотых, потрясал бородищей над впалою грудью; и лесом волос на сутулых плечах.

- "Небывалое знаменье: новый пророческий тип, да-с, мистического радикала!" - он зубы показывал; и нам доказывал, что "радикал", В. Свентицкий, - ценней Августина! Пленный таким "радикалом", он скоро примчался в Москву; нес сутулые плечи и чахлую грудь сквозь квартиры: с евангельской вестью; запомнилось, как он копною волос потрясал у меня в кабинете, стуча пальцем в стол:

- "А вы думаете, что они не сумеют огня низвести? Низведут-с!"

А Сергей Николаич Булгаков, держась осторожней (он тоже явился к "пророкам" в Москву), предовольно бородку оглаживал, слушая речи такие.

Огонь низводящие, или - "правдивец", Свентицкий, сопящий, потеющий, с видом звереющим, Эрн, или - "Варнавва", дубовый, тяжелый, безвкусно отчетливый, палкообразный, с "так значить, так значить", - доказывали, что "огонь" низводить весьма просто, коли - деньги есть, шрифты купллены и прокламации с черным крестом напечатаны; несколько шалых эсеров, да барышни с курсгв Герье, да какие-то раздираемые противоречиями полу-бомбисты, да несколько батюшек внимали песне Свентицкого.

Не видели: корень всему - психопатология, или болезнь самотерза, сменяемая пароксизмами чувственности; и - ложь, ложь!

Почитатели принимали подлог.

Но я, возмутяся, однажды попер на Пречистенку, где обитали пророки средь неразберихи предметов, в пылях, при огромном кресте в человеческий рост; В. Свентицкому, себя называвшему "голгофским", бацнул:

- "Ложный пророк, на гипнозе работающий!"

Он же, перекосившися, вдруг разразился бычиным подревом с притопами; слезы - ручьем; я, испуганный, сам чуть не в слезы; белясый же Эрн, еле розовый пятнами злого, больного румянца (лицо как моченое яблоко, глаза - навфкате), только вздохнул с укоризненной кротостью; поняли оба позднее мы: рыки и громы спроклятием - король козырной; туз - рчдания (мог в три ручья заливаться в любую минуту).

Скандал разразился позднее: "пророк" книгу выпустил, кажется, что под заглавием "Антихрист", в которой рассказывал, как он обманывал Эрна, как не был совсем в Македонии, где-де боролся за вольность; 219 и книга - лишь поза: "болезнью" смягчирь грозных мстителей (за оскорбленную честь).

Эрн был книгой - убит, а Булгаков - раздавлен.

По воле суд
Страница 104 из 116 Следующая страница