АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 105

ьбы я присутствовал при тяжеелейшей картине, когда заседали в каком-то унылом углу при Свен-тицком - Рачинский, Булгаков, Эрн, я; как поопал на "судилище" эдакое, позабыл; Эрн, напомнив чахоточную институтку, болезненно хлопал глазами; Булгаков, нахмуренный, очень спокойный лишь с виду, Свентицкому ставил вопрос за вопросом; тот рявкал картаво; вдруг грянул стенаньем, слезой с передеергами; я со стаканом воды - на него; но Булгаков с убийственным холодом вышел из комнаты: с Эрном; Свентицкий хватался за сердце: сипел, умирал.

Когда же я вышел, Булгаков мне бросил:

- "Все лжет!"

Эрн болел от волнений; "пророк" провалился: ни слуха ни духа!

Так блок двух "священных" студентов с почтенными профессорпми на почве сведенья "огня" оборвался в трагическую оперетку; Эрн выздоровел, стал трезвый в магистрантском обличий: книги писал, выступал; милый в личном общении, был дубоват, грубоват в своих дурьих полемиках, нас ужасая корявым строением фраз, рубом длинной руки, пучеглазием и невозможнейшим "значить".

Я здесь отступаю от темы, бросая взгляд в будущее; провал "братства" - конец уже года; провал Валентина Свентицкого еще позднее; но мне провалился он ранее, в Питере, где и наладилась связь между "братством борьбы" и "Вопросами жизни";220 Булгаков, тогда возмущавшийся лирикоой Блока, пал в ноги Свентицкому; уже в эпоху проклятья его, всего более - лирику Блока ценил.



УСМИРЕННЫЙ



В те годы мне важным параграфом мировоззрения значилось: "Дружба, сердечность!" Под "дружбою" я разумел - 3. Н. Гиппиус, а под сердечностью - Блоков; в 3. Н. было мало сердечности; дтужба, но... как сквознячок леддяной, пробегал Мережковский, метая помпоны меж нами; и я бежал к Блокам: от роя людей; Любовь Дмитриевна, Александр Александрович и Александра Андревна мне стали родными; измученный "прями", я жаждал покоя; и вот раздавался напев: "Нет вопросов давно, и не нужно речей" 221.

Александра Андревна однажды, взяв за руку, мне поморгала:

- "Да как вам без нас:, ясно, просто, естественно!""

Гиппиус пятила нижнюю розовую свою злую губку, выпуская дымочек: "Стыдились бы... Взрослый, а бегает к своим Блокам!" "Хлыстовщина!" - рявкал Д. С. Мережковский. "Постой, Дмитрий, - Гиппиус с новым дымком, - не туда!.. Нет же, не понимаю я: Блок - молчаливый; жена его - тоже; ну что вы там делаете!" - "Зина, Борю замучаешь! Боря, - не слушайте: к Блокам идите себе", - перешлепывал Д. Философов. "Нет, Дима, зачем ты мирволишь: ведь это же "что-то" и "где-то": они в пустоте завиваются".

И дебатируется: отпускать меня к Блокам иль нет; я же мимо дверей, - коридором; и вижу, бывало: кусок темно-красных обой, на них белую Гиппиус, только что взявшую ванну, перед зеркалом чешущую водопад ярко-красных волос, закрывающих - плечи, лицо, руки, грудь; и, бывало, из гущи волос застреляют ее изумруды: "Опять?"

Я - в передней; задвижка защелкнута; мимо швейцара; свободен: вернусь только вечером; из-за дымка голубого услышу сейчас: "Знаю, - не объясняй!.. Измотался... Украдкой удрал; а вернешься, - влетит тебе: Тата и Ната запрут; ключ - в карман".

Возвращаешься; Гиппиус - едко: "Что делали с Блоком?" - "Гуляли". - "И - что же?" - "Нутам..." - "В пустоте завивались?" - "Пожалуй, что так". - "Удивительно: аполитичость! Мы вот - обсуждаем; а вы там - гуляете; знаю: наверное нас предаете!"

Любили все громкое; коли не "преешь" от трех и до трех - "предаешь"!

Я, бывало, - Литейным: Нева, мост, каналы, ветра; вот и зданье казенного вида; в воротах стоит часовой; сирый двор; большой корпус, где двери квартир открываются на коридор: светлый, в окнах; вот - войлок; блистает доска: "Франц Феликсович Кублицкий-Пиоттух". Открывает денщик: "Дома, дома... Пожалуйте... Завтракают!"

Раскрываю гостиную дверь, где светлеет в окне кусок льдов, перерезанный четко густым листолапым растеньем, которое все поливала, бывало, хозяйка; и лоск бледно-желтых паркетиков; мебель зеленая: старых фасонов; меж ней невысокие шкапчики красного дерева, переплетенные томики, глянец рояля, свет, тишь, чистота. Александр Александрович шапкой волос перерезывает освещенные стекла; он с белой столовой салфеткой в руке, в черной мягкой рубашке из шерсти: без талии, пояса; шея - открытая, воротничок отложной: белый, мягкий; он выглядит Байроном; тени лежат на лице, - протонченном и белом: загар отлетел; точно перерисован со старой гравюры он.

- "Боря", - бросает в столовую; она - поменьше; оклеена ярко-оранжевым; стол, скатерть: завтракают; золотая головка Л. Д. в розовато-зеленом капоте; подк расною тальмочкод Александра Андревна трепещет; вот - худенькая, в невоенно сидящем мундире фигурка склоняет в тарелку свой нос, как у дятла, и дергает узкую черную с проседью бороду слабой, костлявой рукой; глазки - кроткие, черные, не без лукавости - отчим А. А.

- "Франц Феликсович, Боря, - с сухой жестковатостью Блок мне рассказывал, - таки не любит меня".

Но я видел - уступчивость в мягком полковнике.

- "Францик же вспыльчивый, - мне Александра Андревна, - он может престрашно кричать, хоть - отходчив!"

Л. Д. с ним дружила; я думаю: разности бытов столкнулись: профессорский сын, да и внук; и - служака, немного испуганный в собственном доме, что он "не поэт", а "полковник"; при всех положениях улизывал в двери, дилинькая шпорой, ущелкивая лакированными сапогами.

А. А., вычерняясь, бывало, рубашкой из шерсти, сажает; его голова как камея на фоне оранжево-ярких обой вызывала подчас впечатление портретов Гольбейна: серебряно-серое, черное, ярко-оранжевге. Франц Феликсовиы, нос, как у дятла, роняя в тарелку, старался не слушать крепчайших намеков, что он-де солдат: занимался котлетой своей; Александра Андревна бросала сконфуженный глазик на "Францика", свой кружевной разговор поднимая, смущая подобием с покойной Ольгой Михайловной Соловьевой, родственницей:

- "Вы, - слабеющим, но заползающим голосом, - Боря, почти нигилист".

На дыбы!

- "Нет, поозвольте!"

Как с Ольгой Михайловной!

Л. Д., А. А., встав, ведут на свою половину; она состояла из спальни и из кабинетика; весь кабинет занимали: объемистый письменный стол, политованный, красного дерева; мягкий диван вдоль стены (при столе); широчайшее кресло, в котором сидел А. А., при деревянной резной папироснице; кресла и стол у окна; Любовь Дмитриевна собиралась комочком, с ногами на кресло, склонив свою голову в руки, которыми крепво, в обхват зацеплялась за кресло: любимая поза; а я - на диване. Окно выходио в пустой коридор; его Блоки заклеили сине-зелено-пурпу-ровою восковою бумагою, изображающей рыцаря с дамьй; днем свет, проникавший сквозь стекла, бросал пестрый отблеск на розово-зеленоватый капот Л. Д. и на пепельно-рыжие кудри А. А.: как витраж!

Статный, грустно откинутый в тени и красные блики, молчал, растерявшись глазами светлявыми: цвет незабудок; и воротничок отложной, широчайший весьма обрамлял лебединую шею; казался мне Байроном, перерисованным заново; глубже, чем летом, чернели круги под глазами; едва уловимые складки: у глаз и у губ.

Развалясь на диване, я думал: никто не спугнет тишины; и не шмякнет помпон Мережковского: в ухо мне; слушал молчание; Блок, выпуская дымок в потолок, - тоже слушал: молчание; что-то беспомощно-милое, точно письмо его мне, отвечавшее на подношенье "Возврата" недавно; игрушку прислал мальчик мальчику к елке222.

О чем говорили?

Об очень простом; я - о лекциях С. Трубецкого; а он - о профессоре Шляпкине; был у него интерес к мелочам; он - всех помнил: Рачинского, Эртеля, Батюшквоа; в тоне - нежность сквозь юмор: к людской косолапости; его мутило - от сплетен, шумих, болтовни; он в те годы сидел домоседом; его называли балдеющим мистиком; и обвиняли в апатии; отблески страшной годины России ложились уже на него; был готов к баррикаде скорее, чем к спору с Булгаковым в людной редакции, где мимио-графом громко оттрескивал Г. И. Чулков, где, являясь, тускнел, перепуганный, бледный, довольствуясь, что еще терпят его.

У себя потопатываясь, склонив голову набок, - острил:

- "Знаешь, идеалисты толкаются всюду; приходят, как стадо тапиров, топочут калошами: толстые, грузные, - давят; косятся на Гиппиус; а декаденты - костистые, бледные, юркие, злые, сухие!"

Представилось: стадом слонов наваоилися "идеалисты"; и стая тушканчиков, нас, - мимо них - пырск-пырск-пырск !

- "Ну, как Дмитрий Сергеич? С корицами, в пледике, сказки читает? Ну, как "синий" Дима? Антон еще с ведьмой на шее?"

Общественность Блока свершалась не там, где свершали ее Мережковские; пересекались мы в ней, но пока еще вовсе без слов.



"Нет больше домашнего очага..."; [Собрание соч. Алек. Блока, т. VII, Берлин, 1923 года, стр. 16.] "двери открыты на вьюжную площадь"; [Там же, 16.] "наше общее поприще... пустой рынок... где... воет вьюга"; [Там же, стр. 17 223.] "исторический процесс завершен"; [Там же, стр. 57 224] "смерть зовет... как будто тревожно бьет барабан"; [Там же, стр. 17] "действительность проходит в красном свете"; [Там же, стр. 17] "зажженные со всех концов, мы крутимся в воздухе"; [Там же, стр. 17 225] "залегло неотступное чувство катастрофы"; [Собрание соч. Алек. Блока, т. VII, Берлин, 1923 года, стр. 94] "вот грянет гром"; [Там же, стр. 104 226] "будет кровь, топор и красный петух"; [Там же, стр. 123] "есть Россия, которая, вырвавшись из одной революции, жадно смотрит в глаза дргуой" [Там же, стр. 123 227 Все цитаты из лирических статей VII тома сочиненмй Блока]. Вот над чем молчал Блок от 905 года до 1914; все цитаты из статей, писанных до мировой войны.

"Человечество пойдет на бой"; [Ар. 24] "символическая драма... проповедь роковой развязки"; [Ар. 37 228] "мы призываем всех под знамя социализма"; [Ар. 150 229] "мы должны восстать... и струны лиры натянутъ на лук тетивой"; [Ар. 16 230] "мертвец... восседает над жизнью"; [Ар. 15 - 26231] "не должна ли взорваться вся наша жизнь"; [Ар. 45] "человечеству грозит сме
Страница 105 из 116 Следующая страница