АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 106

рть"; [Ар. 43] "проваливается культура"; [Ар. 43] "взорваться... средство не погибнуть"; [Ар. 53 232] "наша жизнь - безумие"; [Ар. 174.] "на черный горизонт жизни выходит что-то большое, красное..." [Ар; 490 233 Все цитаты - из "Арабесок". Статьи писаны от 1903 до 1909 года]. Вот что было предметом моих дум 1905 года. В них мы пересеклись с А. Блоком.



Бывало, посмотрит, привстанет, ко мне подойдет: "Ну, пойдем; я тебе покажу переулки". Ведет от казармы кривым переулкоп, наполненным людом, бредущим от фабрик; мелькали измученные проституткии; мигали харчевни; разглядывал это; позднее ландшафт переулков увтдел в "Нечаянной радости".

Стройны,й с лицом розовеющим, в шубе и в шапке ме-хастой, он, щурясь, оглядывал отблески стекол, рабочих с кулями, ворон; этот взгляд был летучим, не присталтным, видящим целое; Гиппиус дерзко втыкалась глазами, как иглами.

Вот он меня остановит; и взглядом своим переулок возьмет:

- "Захудалая жизнь: очень грустно... Они, Мережковские, не замечают".

А вещи глядели ухе в феврале... Октябрем.

- "Ну, пойдем!"

И запомнился: красный, морозом нащипанный нос; он глядел себе в ноги, запрятавши руки в карманы; бывало: пылающий яхонт торчит над забором; и - нет его; клочья вишневые в зелени неба; Невы нежно-розовый снег.

Приведет и под локоть усадит; и - неторопливо возьмет папиросницу: "Выкурим!" Раз ей взмахнул; я - откинулся; он засмеялся: "Ты что?" - "А ты?" - "Нет, почему ты смеешься?" - "А ты почему? Испугался?"

Рассказывал много о встречах с отцом: как его тяжелят эти встречи; о друге своем, композиторе Панченко: "Панчен-ко думает... Панченко - темный, но Панченко - острый".

Так мне оживает он братом: без идеологии, даже без "Дамы", своим: тихим, вглядчиво-бережным; и оживает наш месяц тишайших покуров: легко, чуть-чуть грустно; как будто прощанье: надолго.

Один месяц, единственный, - Саша и Боря: не "Белый" и "Блок".

А когда на перроне вокзала мы с ним обнялись, то в Кремле прокатился грохот бомбы Каляева; и - разлетелся на части Сергей Александрович234.



МОСКВА



А Москва волновалася; митинговали везде.

Начинались банкеты в богатых домах; буржуазия требовала для себя всяких прав; Соколов упражнялся: рыкающий лев в Благородном собраньи. Писал я:



Ликуйте, пьяные друзья,

Над распахнувшеюся бездной!235



И -



Вдоль оград, тротуаров, -

Вдоль скверов, -

Частый короткий

Треск Револьверов 236.



Писал А. А. Блок:



Так - негодует все, что сыто,

Тоскует сытость важных чрев:

Ведь опрокинуто корыто,

Встревожен их прогнивший хлев 237.



В особняке у Морозовой митинговали; здесь присяжный поверенный Сталь выступал; посещал я иногда и приватные лекции, здесь устраиваемые: слушая профессора Кизеветтера и обучайся конституционному праву у маленького Фортунатова; эта последняя лекция читана М. К. Морозовой, ее сестре, Востряковой, Скрябиной (кто еще слушал, - не помню); в морозовскоом доме роились - эсдеки, организующиеся кадеты, профессора и адепты жуе сформированного "Христианского братства борьбы"; весною явились здесь Мережковские; Д. С. читал лекцию (в пользу каких-то организаций).

Я застаю в кружке моих близких товарищей сильный сдвиг влево; Эллис, ушедший от своих прежних, как он любил выражаться, нелегальных связей, возобновил эти связи; все чаще и чаще я слышу о Кларе Борисовне Ро-зенберг, с которой он в то время, как мне казалось, дружил; она была интересная дама; у нее бывали профессора и социал-демократы; ее симпатии были к эсдекам (мы с ней познакомились осенью); я от Эллиса слышал в те дни имена: Череванин, Громан, с которыми он где-то видался; но симпатии его лежали к экстремистам. Киселев, оставаясь по виду такмм же спокойным, уткнувший свой нос в "инкунабулы" и говорящий о "каталоге к каталогам", вдруг прикладывал палец к протонченному профилю; и - трещал басом что-нибудь вроде:

- "Надо захватить в руки городской водопровод".

И склонял бледный нос над столом: с видом старого архивариуса.

Из щелей, как вода в наводнение, - подымался протест; и месть за расстрелянных сжимала горло: мне, Элли-су, А. С. Петровскому, С. Соловьеву; Эллис организовал у К. П. Христофоровой ряд вечеров (в пользу ссыльных).

Быть может, в то время, быть может, позднее являлись ко мнр и к нему два рабочих (как помнится, что металлисты) ; лишились работы; олин - синеглазый блондин, а другой - темно-карий, худой; в тертых шляпах, заплатанных куртках; у них была пара сапог одно рвемя; когда в сапоги облекался один, то другой оставался без обуви; голубоглазый был страшный фанатик; другой - философствовал... о символизме; мы с Эллисом что-то такое устроили в пользу их группы; и жаркие споры зате-ивали.

- "Символизм - буржуазен..." - "Нет, вы ошибаетесь!" - "Чем вы докажете?" - "Логикой, то есть тем средством, которым доказывают в науке..." - "Докажете нам буржуазно - наука буржуазна". - "Как?" - "Так... В нашем строе изменится все!" - "И понятия?" - "Да..." - "Восприятия?" - "Как же иначе!.." 238

Раз Брюсов влетел, когда мв разгласилися в споре; стал молча, весьма напряженный, с наморщенным лбом, склонив черный свой клок бороды, ухватившись руками за спинку тяжелого кресла и выпучив красные губы; он вдруг, как петух, протянувший пернатую шею, чтобы прыгнуть, - в центр спора; не помню, чем он удивил, только он удивил; и задорно поглядывал, перегибаясь через спинку тяжелого кресла; "фанатик", став красным, мотал головою обиженно: "Нехорошо говорите!"

По возвращении из Петербурга я сперва знакомлюсь с Морлзовой, а потом учащаю посещения особняка ее (угол Смоленского бульвара и Глаэовского); 239 смерть ее мужа, М. А., - начаьь для нее новой эры; до нее она - дама с тоскою по жизни; а после - в Швейцарии - деятельная ученица А. Скрябина, даже отчасти (в одром лишь этапе) последовательница; вернувшись в Москву, она - вопыхах, в поисках идеологий, часто нелепых, но часто и колоритных; в ней Ницше, Кант, Скрябин, Владимир Солоовьев встречались в нелепейших сочетаниях; будучи совершенно беспомощной, не умея разобраться ни в одном из идейных течений, которые подняли в ней вихрь вопросов без возможности ей разрешить любой, она с какой-то ненасыти-мой жадностью устраивала тэт-а-тты с Лопатиным, Хвостовым, Фортунатовым, мной, Борисом Фохтом, женой его, пианисткой Фохт-Сударской, водившейся с эсерами (у Фохтов я познакомился с Фондаминским, еще гимназимтом); и, выслушав этот ряд людей, устраивала тэт-а-тэты с Рачинским, Эрном, Свентицким, после чео у нее появлялись и - Милюков, и присяжный поверенный Сталь, демонстрировавший в те дни свое сочувствие меньшевикам; что делалось у нее в голове после интервью с лидерами всех течений, не постигаю; я ее помню в разговоре с многими; разговор с каждым кончался ее полным согласием: с каждым; выслушав, например, декадента, она вспоминала что-нибудь ид напетого ей противниками декадентства и приводила это возражение не от себя,, а от - "что говорят": разумеется, возраюения такого рода уничтожались мгновенно перед ней: Лопатин уничтожал ей довод "от Андрея Белого"; Белый - доводы "от Лопатина"; разговор неизменно кончался беспомощным: "Да, да, конечно"; да, да, конечно слышал, вроятно, и присяжный поверенный Сталь; он, может быть, базировал на нем надежду получить помощь для меньшевистской пропаганды; увы, - отсидев со Сталем, она отсиживала с Милюковым, рзбивавшим ей доводы "от Сталя"; будущие кадеты переполнили вдруг ее гостиную, с князем Львовым и графиней В. Н. Бобринской; но кадеты исчезли через несколько месяцев; религиозно-философская общественная тенденция Евгения Трубецкого с кругом друзей Евгения Трубецкого (Рачинским, Булгаковым, Эрном) стала господствующей в ее салона: с конца 1905 года.

Весной 1905 года она искала самоопределения, или, верней, искала, чтобы ее самоопределили; дом ее в весенние месяцы напоминал арену для петушиных боев; Фортунатов и Кизеветтер читали ей лекции о конституции; но и бундисты сражались с социал-демократами меньшевиками; я был на одном из таких побоищ, кончившмхся крупным скандалом (едва ли не с приподыманием в воздух стулье)в; скоро московские власти строго ей запретили устраивать домашние политические митинги с продажей билетов; устраивались литературно-музыкальные вечера; мы с женою Бальмонта, Е. А., устраивали лекцию приехавшего Мережковского (в пользу нелегальных) 240.

Ища самоопределения и не будучи в состоянии решить, в какую сторону направить ей интересы (в сторону ли искусства, в сторону ли философии, в сторону ли общественности), она приглашала несоединимые, вне ее дома не встречавшиеся элементы: для "дружеских", интимных чаев с музыкой и разговорами; играли на рояли: Сударская-Фохт, Желяев, чаще всего В. И. Скрябина, первая жена композитора, с которой она дружила; так-то и случилось, что я стал встречаться в ее салоне с людьми, доселе меня ненавидевшими: профессорами Лопатиным, Хвостовым, Сергеем Трубецким, Фортупатовым, Кизеветтером и т. д.; одновременно: гонимые Лопатиным Б. А. Фохт с Кубицким брали приступом ее сознание, преподавая ей три правила категорического императива, или "евангелие от Канта", поскольку она интервьюировала меня, я, разумеется, проповедовал ей новое искусство; и раздавалось мягкое, грудное контральто:

- "Да, да, - конечно!"

Кантианцы скоро обманулись в своих надеждах; издательницей кантианского журнала не стала она; благоволение ее к Канту, кажется, ограничилось рефератом Фохта под заглавием "Кант". Старик Лопатин победил в тот период всех философов другого толка; салон Морозовой функционировал до самого моего отъезда за границу в 1912 году; он сыграл видную роль - в той новой моде на скрещение нескрещаемого, соединение несоединяемого; мода длилась весь период от 1905 до 1912 года; из нее выросли и чудовищности культурно-бытовой жизни, которые, став мне поперек горла в 1910 году, заставили меня в 1912 с Москвой ликвидировать,
Страница 106 из 116 Следующая страница