АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 108

ужба": и она - "ярмо"; или:



Здесь - рушусь в ночь я, -

Руоусь в провалв дня...

Клочья вьюжные - бросятсф...

Скоки минут, - уносятся:

Н е унесут меня.



(1905 г.)245



В другом стихотворении я пишу, как мой двойник, глядящий в зеркало, -



Ломает в безысходной муке

В зеркальной, в ясной глубине

Свои протянутые руки246.



И та же тема бегства в поля от всех и вся стоит надо всей поэзией "Пепла", или эпохой 1904 - 1908 годов; она началась с возгласа:



Я покидаю вас, изгнанник,

Моей свободы вы не свяжете.

Бегу, согбенный, бледный странник,

Меж золотистых хлебных пажитей247.



Бегу - от всех: Блоков, Мережковских, Брюсовых, "арггнавтов", кантианцев, религиозных философиков, салона Морозовой; и кончается эта лирика тоски и убега, уже в 1908 году, угрозами по адресу праздноболтающих:



Дождливая окрестность,

Секи, секи их мглой!

Прилипни, неизвестность,

К их окнам ночью злой!248



Глухо задавленный в выявлении второй мой голос, голос озлобленного бродяги, замученного в тюрьме, и слышал Эллис, когда развивал он фантазии свои о моем "черном контуре", будто убежавшем от меня самого; дело в том, что "я сам" был уже "не сам"; "сам" сказался позднее, когда, рассорившись со всеми салонами, исчез на четыре года из "московской тюрьмы"; это было в 1912.

Один из симптомов весны 1905 года для меня: появление у меня на дому композитора С. И. Танеева (брата В. И. Танеева).

Раз на моем воскреснике собралося особенно много гостей; вдруг звонок; и... и... и - натыкаюсь в передней на яростного осмеятеля символистов, заседавшего в кружке старых дев и старых холостяков, которых центром была квартирс Масловых; почтенный профессор теории музыки, атор "Орестейи" и знаменитого сочинения о контрапункте, который и Вагнера не допускал в музыке, а не то что нас, явился собственною персоной, без зова, в гнездо символистов; я - даже присел: от изумления; он, очевидно, сконфузился, но тотыас расплакался громким смехом:

- "Аа... Аа... А я... к вам!" Все Танеевы плакали смехом.

Единственным связующим звеном между мною и другом Чайковского и Николая Рубинштейна - Мишенька Эртель; Сергей Иваныч Танеев знал меня только маленьким "Боренькой"; это было лет восемнадцать назад; над "Андреем Бедым" Танеев глумился, как и надрывал он живот над стихами Брюсова и Бальмонта; и вот, коллекционер "чудаков", сам чудак, появился и он среди нас по линии чудачества, а не идеологии; не без смущения ввел его; он же, чернобородый, довольный, широкий, уселся и, перетираая ладони, бросал красный нос - на того, на другого, от всякого слова всхохатывал, с громким плачем:

- "Аа... аа!.."

Очевидно, он шел к нам, как в цирк; я не знал: обижаться на этот заход или принять его; но как-то так повернулось, что смех его был благодушен; он в спор перешел: в мягкий спор; обнаружился ряд интересов связывающих: Грейия, ритмика; скоро уже стали мы посещать его "вторники" (Эллис, я, Батюшков, Эртель, С. М. Соловье)в; жил он в Гагаринском, в особнячке; Танеев встречал с добрым смехом, с любовью, с сочувствием явным: к чудачествам нашим; он музыку даже писать собирался к стихам Соловьева "Саул"249, к стихам Эллиса; его нянюшка, некогда им прековарно у братца похищенная (ее знает история музыки, Никиш ей письма писал), мне известная с первых младенческих лет, поясилась зач аем как знак, что "омега" есть "альфа"; круг сомкнут! Танеев, бывало, смеется:

- "Нет, вы объясните... Аа... аа... Ничего не пойму... Аа... аа... аа!.."

- "Да позволте, позвольте", - ему объяснишь: поймет; и - примет к сведению; сидит, выпрямившись, свой почтенный живот на нас пятя, руками в колени, склонив набок голову; и уж морщина внимательного напряжения перерезает большой его лоб.

Он - считается с доводом.

Часто под формою шутки он ставил серьезно вопросы, на них ожидая ответов: ему импонировали если не убежждениями, то независимостью; он скоро разорвал все с Сафоновым, консерваторию бросив; он в нас ценил то, что карьера для нас есть "ничто"; я поздней получил от него ряд ценнейших, мне нужных весьма указаний, когда приступил к своей "ритмике"; он же заканчивал труд своей жизни: том по контрапункту; к нему приходили, как помнится мне, Померанцев, Яворский и Л. Сабанеев; бывал старик Маслов, товарищ Чайковского, по правоведнеью, белый как лунь.

Собирались к Танееву в пятом часу; ждали: к вечеру будет нам Баха играть; часов в семь он садился: играл изумителоно - час, полтора.

Вскоре встретились мы в "Доме песни"; и даже позднее работали вместе в жюри, иэучавшем внммательно 56 переводов прекрасного цикла "Die schone Mullerin" 250. М. А. д'Альгейм собиралась по-русски пропеть этот цикл; жюри конкурса: критики - Энгель, Кашкин, Семен Кругликов; три композитора - Метнер, Танеев и А. Гречанинов; и три литератора: Брюсов, Корш, я; Брюсов скрылся, а Корш - заболел; я один представлял литераторов; споры возникли; я выдвинул с Метнером один перевод; трое критиков и Гречанинов - другой; спор был яростный: Метнера, да и меня, обвиняли в отчаяннейшем модернизме. Танеев молчал; сила - в нем; взвесив все, он с горячностью соединился со мною и с Метнетом; так старый классик, "профессор", со мной, символистом, стал против рутины (весь спор шел о недопустимости "паузника" в переводе, который отстаивал я).

Появленье Танеева к нам, дружба с нами - симптом: надо было задуматься; и я - задумался.



ОТНОШЕНИЯ С БРЮСОВЫМ



Снова увиделись мы с Брюсовым в феврсле 1905 года, когда я, забывшт об Н *** и о нем, переполненный весь впечатленьями от революции, пережитой в Петербурге, от Блоков и Д. Мережковского, вновь появился в Москве; он явился как встрепанный, с молньей в глазах и с неприязнью в надутых губах; с дикой чопонностью сунув пальцы и вычертивши угловатую линию локтем, он бросил на стол корректуры, мои, прося что-то исправить; но видом показывал, что корректуры - предлог; кончив с ними, стоял и молчал, не прощаясь, наставяся лбом на меня, точно бык перед красным, посапывая: бледный, весь в красных угрях.

Вдруг без всякого повода, точно бутылка шампанского пробкою, хлопнул ругательством, - не на меня: на Д. С. Мережковского, зная, что у этого последнего жил и что для внешних я в дружбе с ним; я - оборвал Брюсова; он, отступая шага на два, свой рот разорвал: в потолок:

- "Да, но он продавал..." - "что" - опускаю: ужаснейшее оскорбление личности Мережковского;251 я - так и присел; он, ткнув руку, весьма неприязненно вылетел.

Когда опомнился, - бросился тотчас за стол, написав ему, что я прощаю ему, потому что он "сплетник" известный;252 ответ его - вызов: его секундант ждет в "Весах" моего .

Я, все взвесивши, понял: Д. С. Мережковский - предлог для дуэли; причина действительная - истерический взрыв, мне неведомый, в Н ***; тут же понял я, что "испы-тует" во мне просто честность; каы уклонился, он мог бы унизить меня перед Н ***: трус, друзей защитить уклонился! Все взвесив, ответил ему, что предлогов действительных нет для дуэли; но, если упорствует он, я, упорствуя в своей защите Д. С, отрицая дуэль, буду драться .

Он взвешивал долго письмо; вдруг, явясь к Соловьеву, взволнованный, мягкий и грустный, уселся писать мне ответ примирительный, чтобы С. М. Соловьев передал его лично;255 в те дни клекотал Соловьеву, что хочется очень ему, "просияв", умереть. В эти месяцы лучшие стихотворения сборника "Стефанос" им написаны; в них - отражения его издергов с Н ***.

Скоро мы встретились пред типографией: вблизи манежа; из шубы торчал толстый сверток закатанных гранок; склонив набок голову, он воркотал, как пристыженный:

- "Да, хорошо умереть молодым: вы, Борис Николаевич, умерли бы, пока молоды; еще испишетесь: переживете себя... А теперь, - как раз вовремя!"

- "Да не хочу я, В. Я., умирать! Дайте мне хоть два годика жизни!"

- "Ну, ну: поживите себе еще годика два!" Повалила хлопчатая снежная масса на мех его шубы; из хлопьев блеснул на меня бриллиантовым взглядом: из длинных и черных ресниц; побежал в "Скорпион" - рука в руку; а голову - набок; хлопчатая масса его завалила. Да, жило в нем что-то от мальчика, "Вали"; и это увидел в нем Блок:

- "Знаешь, Боря, в нем детское что-то; глаза, - ты вглядись: они - грустные!"

С 905 до 909 года мы, вместе работая, часто встречались и много беседовалт: не вдвоем, а втроем, вчетвером: с Соловьевым иль с Эллисом; мы составляли уютную, дружную очень четверку; то время - полемики: бой "Весов" против решительно всех - под командою Брюсова; "вождь" был покладист, любезен, сдавая так часто мне, Эллису знамя "Весов", даже следуя лозунгам нашим. Встречался с нами, любил порезвиться, задористо, молодо, быстро метая свои дружелюбные взоры; но стоило нам с ним остаться вдвоем, - наступало молчанье: тяжелое; мы опускали глаза; тепь от "черной пантеры", меж нами возникнувшей некогда, точно мелькала и солнечным днем.

Но запомнилось мне посещение Дедова ми; был июль;256 мы с С. М. обитали в уютнейшем маленьком флигеле, среди цветов, в трех малюсеньких комнмтах; Брюсов явился сюда; ночевал, во все вник: в быт, в цветы и в людей, оценив белоствольные рощи, А. Г. Коваленскую, старенькую и трясущуюся средь настурций, с Вольтером в глазах и с Жуковским в устах, в черном платьице, в черной наколочке, в черной косынке.

В. Я. мы водили по полю; он, став вдруг шалун, предложил состязание: вперегонки; я показывал свое искусство в прыжках; тотчас он захотел меня в этом побить, перескакивая через куст; но был бит; увидав, как вбегаю я по наклоненному низко над прудом стволу, не держася за ветви, он тотчас испробоыал это: с успехом; конечно, стащили его мы в село Надовражино, к сестрам Любимовым, трем остроумным поповнам; одна из них, тонко внммавшая Блоку, ему, совершенно пленясь молодой простотою его, вдруг схватив его за руки, бросила:

- "Вы - удивительный!"


Страница 108 из 116 Следующая страница