АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 109

Вечером он, прималясь и подсевги под ухо старушки Коваленской, ей стал ворковать про Жуковского что-то, - такоеп ленительное, что старушка, его не любившая, быстро затаявши, стала каким-то парком; ее сын, В. М., приват-доцент, постоянно глумившийся над строчкой Брюсова, только руками развел:

- "Ну, - и я побежден!"

Всех пленил и уехал.

Я здесь опускаю работу, которую с ним провели мы за этот период: в "Весах" и "Скорпигне", борясь с пафосом [Мистический анархизм (представители - Чулков, Городецкий, Иванов, Мейер и т. д.) исчез к 1909 году; в 1910 - ни "Шиповник", ни Брюсов меня не волновали нисколько], с оппортунизмом "Шиповника"; [Издательство "Шиповник" Гржебина и Копельмана, тогдашняя штаб-квартира Андреева, группировавшая ряд имен (Андрееы, Дымов, Зайцев, Семен Юшкевич, Сергеев-Ценский и множество других)] этаа эпоха боев, открывающая 907 год, - тема не этого тома; покончу лишь с линией внутренних встреч. В девятьсот лишь девятом году неожиданно он мне напомнил ненухное прошлое наше в стихах, посвященных мне, гбе он описывал, как он свой жезл поднимал на меня, чтоб убить, и как выпал тот жезл из руки .



Я обменял мой жезл змеиный

На посох бедный, костяной258.



Я ответил стихами, в которых есть строки:



"Высоких искусов науку

И марево пустынных скал

Мы поняли", - ты мне сказал:

Братоубийственную руку

Я радостно к груди прижал259.



Но стихи вышли, какк расставание в сфере культурной работы, которая - оборвалась; примирением внутренним, но расхождением внешним открылся период тот; Брюсов мне выявил, так сказать, "правый уклон" в символизме: союзом с Лурье, с Кизеветтером, Струве, директорством в своем "Кружке" и т. д. Уже закрылись "Весы"; я ушел в "Мусагет"; Брюсов - в "Русскую мысль"; он дружил с "Аполлоном"; а я - враждшвал, заключая союзы с Ивановым, Блоком, с которыми полемизировал он, подкрепись Гумилевым.

Мы скоро ударились лбами, когда под давлением Струве не принял он заказанного мне "Русской мыслью" романа: я кричал на него; даже сцены устраивал: на заседаньи "Эстетики"; он же, терпя мои резкости, молча морщился, силясь меня успокоить; он был совершенно бессилен; давил его Струве, который пришел от романа - в неистовство, до ультиматума мне, чтобы я вообще не печатал романа нигде260.

Вышел громкий скандал, от которого лишь пострадал он со Струве; я ж - переборщил в своей долгой злопамятности, лет двенадцать отказываясь от свидания с ним; я не понял, что "инцидент" наш - неразбериха игры, от которой он более пострадал: в своих воспоминаниях о Блоке261 я изобразил его монстром; тут субъективизм объективно не вскрытой обиды (я с тем же пристрастием, впрочем понятным, приняв во вниманье смерть, переромантизировал Блока).

Еще раз столкнулись мы лбами с В. Я.: в 1918, когда меня группа писателей прочила вместо него, предлагаемого Луначарским, в завежующие "Лито".

Только в 1924 году он, больной, примиренный, явясь в Коктебель, гдк я жил у Волошина , с доброй сердечностью мге протянул через колкости "Воспоминаний" моих свою руку; тогда лишь воистину:



Братоубийственную руку

Я радостно к груди прижал263.



В Коктебеле для Макса Волошина в день именин его изображали пародию мы на кино (верней, фильму "Пате"2 4); но и в легкой игре проскользнул лейтмотив отношений - старинный, исконный: борьбы между нами; он, изображая командующего аванпостом французским в Сахаре, сомнительного авантюриста, меня - арестовывал; мне передали, как оба, в пылу нас увлекавшей игы, за кулисами перед готовимой импровизацией спорили, кто кого на цепь посадит:

- "Я - вас!"

- "Нет, - я вас!"

Наблюдавшие нас утверждали, что в лицах (моем и его) был действительный пыл, точно речь об аресте - не шутка: серьез.

И запомнилось раннее утро; четыре часа; солнце не подымалось; тяжелые тучищи заволокли горизонт; на морском берегу мы прощались: под взревы волны; он сердечно мне подал ослабевшую руку; я с чувством пожал ее; я собирался в Москве навестить его; кашлял отчаянно он, незадолго промокнувши у Карадага: под ливнем; вернувшись в Москву, не поправился он265.

Через месяц не стало его266.

Провожая печальное шествие, я был притиснут толпой под балкон того здания, внутри которого с ним каждый день я встречался, когда мы, не знвя друг друга, учились у Льва Поливанова, - здания ГАХНа; на мне столь знакомый балкон вышел тихо А. В. Луначарский; за ним вышел Коган; и произнеслось над Пречистенкой:

- "Брюсов - великий!"2

Взволнованный воспоминаньями, помнится, выкрикнул я нечто дикое; переконфузившись, - юрк: в переулок; позднее пришлось объяснить этот вскрик... "из волнения"; ведь для меня ж - умер "ББрюсов": эпоха, учитель, поэт!



Неизъяснима синева.

Как сахарная голова,

Сребрен светом,

Как из пепла, -

Гора из облака окрепла268.



ОЦЕПЕНЕНИЕ



Брюсов - текучая диалектика лет: противленец, союзник, враг, друг, символист или - кто? Можно ли в двух словах отштамповать этот сложный процесс, протекавший в нем диалектически? Мы, отработавшие вместе с ним в одной комнате шесть почти лет, награжденные оп-ределепьем "собаки весовские", можем ли быть вместе с ним взяты в скобки? Одну из "собак" вызывал на дуэль; а другая "собака" гонялася с палкой за ним; и потом, отслужив, повернулась спиною к нему в "Мусагете" (то Эллис).

"Бесовская" группа - есть группа или разнобой?

Брюсов - нет, мне не пара. А кто пара мне? Есть традиция думать, что - Блок; на показанной четырехлетке достаточно ясно: не пара: сентиментально нас парить; в "распре" страстей, дважды схватываясь за оружие, парились мы; лишь к 1910 году мы остыли до дружбы, холодно-духовной; в интимную жизнь наших личностей мы не глядели, минуя ее; и на этом основана "дружба", которая есоь констатация: в том-то, и том-то, и том-то согласны; а в том-то - расходимся; если бы вглядывались в интимные жизни друг друга, в живое теченье идеи, моральной фантазии, то, вероятно, "распарились" бы опять до больших неприятностей; так что я спрашиваю: Блок мне кто? Противленец, союзник, враг, друг, символист или - кто? В годы узкой захваченности символизмом В. Брюсова Блок символизмом ругался; а в годы предания символизма В. Брюсовым Струве Блок каялся в том, что когда-то предал символизм.

В. Иванов, опять-таки, - кто для меня? Противленец, союзник, враг, друг? Я нарочно в трех главочках дал материал к диалектике соожных, запутанных с ним отношений, в которых момент яркой ярости чередовался с моментом сердечнейшей нежности; нудилось что-то во взаимодействии нашем меж нами; какая-то лаборатория опытов строилась даже в полемике; не говоря о моментах согласий; но можно ль назвать то согласие полным? Скорее пытался я для равновесия строимого между нами морально-идейного мира то Брюсовым уравновесить Иванова, то в пику Брюсову выдвинуть мировоззренье Иванова; и совершенно сознательно действовал я, потому что я знал: символизма как школы и нет, и не бдет; а мировоззренье построено будет сквозь школы и мировоззренья; и вовсе не нужно для мировоззрения этого ряда пустых этикеток, как-то: символизм, символ; знал же я с первого года столетия, так же, как знаю в 30, что догмат, единственный, мировоззрения строимого есть борьба с догматизмом; в известный период лаборатория наших исканий с удобством могла обозначена быть: символизмом; те, кто думал, что символизм ряд готовых построек, с удодством ощупываемых, весьма ошибались, лишь надпись столба путевого с протянутым пальцем; не здание, - только дорога, бегущая за горизонт; символизм - это значило: "к северу"; мы, путешественники, - В. Иванов, В. Брюсов, А. Блок - отправлялись на север; пройдя километров пятнадцать, я видел загиб в направлении западном; дальше: загиб: в направлении восточном, опять возвращающем к северу; Блок и Иванов, не видя загиба, лупили на север, к конечным путям символизма - к "коммуне людей"; а мы с Брюсовым к западу перли, крича: "Эй, товарищи, здесь заплутаетесь, здесь хода нет!"

Так мне это виделось; Блоку, Иванову, Брюсову виделось это, вероятно, иначе; и, если б не я, а они написали бы "Начало века", читатель увидел бы, как плутал зря "Аедрей Белый", сбиваясь с дороги.

Такв ыразил бы я тенденцию книги: дать ряд зарисовок в маьом отрезке моего литературного пути, очень сложных, противоречивцх. "Начало века" - лишь первый том моих мемуаров; чтобы очертить двенадцатилетие литературной деятельности до войны, мне понадобилось бы писать еще два тома; первый том обнимал бы эпоху журнальной деятельности с Брюсовым в "Весах"; с "Весами" я очень тесно связался лишь с 1907 года; этот период мне памятен, в противовес зарисованному, сильным сужением, но и концентрацией интересов, большей четкостью в понимании задач своей деятельности; раскидавшись, я потерял под ногами почву; сузившись, я обрел уверенность на сравнительно узком участке идецного фронта: на литературном; этим я обязан Брюсову; второй том "Начала века" обнимал бы 1905 - 1909 годы. Третий том обнимал бы перенесение арены деятельности из "Весов" в книгоиздательство "Мусагет"; в этот период я пытаюсь обосновывать символизм как философию культуры, отхожу отт Брюсова, отдаляюсь от Мережковских, мирюсь с Блоком, В. Ивановым; конец периода этого - мой уход из "Муса-гета" и отъезд за границу.

Все описанное в этом томе воспроизводит не столько оценку с сегодеяшней точки зрения бывшего давно, а именно это бывшее давно; я пытаюсь накладывать краски, соответсттвующие тогдашнему восприятию людей и идейных течений.

Пусть читатель увидит, как мы бродили впотьмах, как переоценивали свои силы, как обманывались и ошибались в людях, какие сюрпризы вырастали из встреч с людьми, издали казавшимися близкими. Те, кого критика объединила как группу писателей-символистов, представляли собой людей разноустремленных, порой даже чуждых друг другу.

Что в момент отказа от форм, школ искусства каждый искал по-своему жизнеенного
Страница 109 из 116 Следующая страница