АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 110

искусства, а не абстрактного "крэдо", не мировоззрения из рассудка, - свидетельствуют заявления, начиная с первого по времени символиста, с Добролюбова: вот им написанные последние строчки: "Все это [Разумеется содержание "Из книги невидимой"] я написал ради того, чтобы засвидетельствовать осуждение всему прежде написанному... Оставляю навсегда все видимые книги" [Доброюбов. "Из книги невидимой". Последние слова 269]. И Брюсов писал мне: "То, чего все мы жаждем, есть подвиг... но мы отступаем перед ним и сами сознаем свою измену, и это сознание... мстит нам..." "Справедливо, чтобы мы несли казнь..." [Из письма ко мне, напечатанного во 2-й главе] То же - Блок; безответственность свободы превращает в "балаган" самое творчество; [Блок. "О современном состоянии русского символизма"_,т. VII, стр. 186, изд. "Эпоха"] "возникают вопросы о проклятии искусства, о возвращении к жизни, об общественном служении" [Там же, стр. 188]. "Что произошло с нами в период антитезы?.. Превратили мир в балаган... Птправимо или не поправимо... Мой выыод... самоуглубление, пристальность... диэта... Должно учиться вновь..." [Там же, стр. 191-195 270] Так же жизнью ответил поэт-символист Л. Семенов; тем именно, что стал крестьянский батрак. Как со мной обстоит? "Писатели не могли ограничиться печатной словесностью... попытка Толстого пахать для искусства - искусства быть в жизни - значительней "звучности"... Образец лучшей "звучности"... толстовская "Азбука"..." "Словесные фоптаны обильны; если бы, по мудрому слову Пруткова, закрыли бы эти фонтаны... может быть, услышали б... то, что не слышим..." [Белый, "Мировоззрение Гете", стр. 23 - 27 271]



Я бы мог и еще, и еще, и еще приводить: себя, Блока, Брюсова: жизнь, жизнь, а - не "искусство"!

От осуществления только к стремлению - вот переворот, мной мучительно пережитый; символизм как конкретное мировоззренье, которое завтра-де мы осуществим, стал в 1905 году для меня неопределенною, туманною далью культуры; стало быть: самый термин "символизм" стал из точного термина - только эмблемой дальнейших исканий; в эпоху с 1906 до 1909 года выступили для меня и Брюсова более всего проблемы, связанные с художественным ремеслом.

И открылось: всякому идейному устремлению должны соответствовать люди, его проводящие в жизнь; а мы как люди не сдали экзамена; первые же опыты со строительством жизни для меня окончились крахом; и вставал подо всею суетой жизни новый вопрос: что же есть человеческая личность? Что есть человек? Человек оказался сложней всех моих юношеских представлений о нем.

Вы идете к знакомому на пятый этаж неизвестного вовсе вам дома; вы звонитесь в квартиру, где все вам известно, где все так уютно, где все вас влечет; возникает иллюзия, будто и дом, в одной из квартир которого вы бываете часто, известен вам, как квартира; а вы пробегаете лестницей, где ряд неизвестных квартир; и у вас возникают мысли о том, что там свои жизни, порой очень страшные. Пятый этаж с вам известной квартирой вы отождествляете с личностью: это ж - участочек личности; личность - весь дом, т. е. энный ряд устремлений, переживаний, противоречий, о которых вы и не подозреваете вовсе.

Такая картина предстала мне, когда я пытался гармонизировать кружок "аргонавтов"; тогда и открылось, что все слова о прекрасном, о новом в каждом из друзей - квартирочка в ряде квартир, обитатели коих живут и не по-новому, и не прекрасно; мечтая о деле, связующем тесно друзей, ты мечтаешь и о связи квартир, т. е. общности переживаний; казалось бы - налажена связь. Как бы не так! В поволенную общую жизнь введены ряды, сотни квартир с неизвестными, подчас ужасными в них обитателями; и выявляется косность, не преодоленная в каждом; "отцы" - не во мне лишь: часто непреодоленные, они в нас таятся; оттого-то и грань между близкими и дальними, меж старым и новым порой для нас незаметна: ускальзывает в каждом миге; и порывы наши к изменению жизни разбиваются ежеминутно; "тюремщик" всегда соприсутствует; он неизбывен; и это - ты сам, не опознавший себя; ты думаешь, что побеждаешь, что круг твоих новых заданий, расширяся, осуществляется; ты разорвал с своим прошлым; ты - только о будущем, с будущим; и вдруг - то же разбитое корыто; ты - описал круг; твое освобождение из "тюрьмы" - только сон об освобождении...

Такие лукавые мысли посещали меня весной 1905 года.

Я вспоминал, как только еще три года назад я жаждал познакомиться с новыми людьми: Мнрежковский, Брюсов, Блок виделись издали в романтическом ореоле; то, что окружало, казалось плесенью; и вот я добился своего; ценой проклятий по моему адресу я вырвался из постылого мне обстания; университет - за плечами; поставленная мной себе цель - осуществлена: я стал - писателем; ко мне прислушиваютсы; Брюсов, Блок, Мережковский - мои дгузья; почему ж грусть охватывает?

Мережковский, Блок, Брюсов - совсем не "герои": зпаутанные, самопротиворечмвые, как и я; стоит ли биться за новое, если новое не так уж ново? Такие лукавые мысли посещали меня.

И порой начиналось со мной что-то вроде кошмара: те "старики", которые угрожали ребенку, мне, как тяжкока-менные кариатиды, нависающие над головой (кариатид я боялся), стали встречаться вновь вместо поволенных мною друзей; придешь к Морозовой, а с дивана подымается тебе навстречу старый "леший" Лопатин, у гроба отца соизволивший не заметить тебя; у Морозовой он - замечает; и даже: жмет руку; за ним поднимается и профессор Хаостов; а там - чешет на третий этаж из стана ненавидящих старух Масловых, сих Эринний староколенной Москвы, надрывающий над Бальмонтом живот Сергей Иваныч Танеев; и ты оказываешься в его особнячке на углу Гагаринского переулка. Даже раз Буюкли затащил меня в особняк к Бобринской, что на Смолегском бульваре; и хотя мы крупно, слишком даже бурно столкнулись с ка-детствующей рутинеркой в искусстве, однако - спрашивал я себя: зачем я там был? Потому что у нее жил Буюкли? А почему у нее жил Буюкли? Потому что ему некуда деться: старые устои Москвы оцепили нас; без изменения социальных условий - новой жизни не выстроишь.

Так от противного мысль о социальной революции, о невозможности без нее обойтись, все чаще и чаще с неожиданной стороны поднималась перед моим сознанием; политически мы были "левы"; но недостаточность этой левизны, власть капитализма, обусловленность всех нас атрибутами капитализма, банками, золотом и прочими идолами выступала с отчетливостью; и это сознание нещаметно меня пригоняло к необходимости вчитываться в программу тогдашней сцоиал-демократпческой партии; я впервые усвоил себе, что такое прибавочная ценность и что такое фетишизм товарного производства.

Не хочу сказать, что я становился социал-демократом, - у меня для этого не было подготовки, опыта; но я становился сочувствующим; и в споре с товарищами чаще и чаще выдвигал теперь ставшее совершенно конкретным свое убеждение: без социальной революции невозможно мечтать ни о какой коммуне, ни о каком осуществлении нового быта; и если она будет, то так, как ее рисует Маркс; хочешь не хочешь, а она - будет; она - должна быть; когда это будет - никто не знает; мне лично в то время казалось, что это случится не скоро еще, что агония продлится столетие, что поднимающаяся русская революция - первый гул еще очень далекого будущего; и этим отодвинуты наши "аргонавтические"_стремления: осуществить коммуну нового быта сейчас; все утопии об этом - тщетны: тыканья Эртеля и прочие писки в "аргонавтиче-ском" галдеже - слащавые благоглупости; про себя минутами я ненавидел уже нсш кружок:



В своих дурацких колпаках,

В своих ободранных халатах,

Они кричали в мертвый прах,

Они рыдали на закатах272.



И криком и истерическими рыданиями впустую теперь мне казались наши "среды" у Астровых.

Возненавидел я капитализм как режим; и тем лютее, чем более мне лично нравилась представительница этого режима, в нем неповинная, в нем оказавшаяся вследствие "несчастного" замужества: Морозова; в то время я отделял режиим от людей. Эти мысли о неизбежности социального переворота высказывал я и Эллису, и С. М. Соловьеву; с другими же говорил осторожно и глухо на эту тему; но с той поры во всех статьяэ и заметках 1906 - 1908 годов постоянный выпад против капитализма и против капиталистов-меценатов, для многих казавшийся ни с того ни с сего.

Капитализм казался мне символом самого человеческого рока, преодоление которого - победа над косной природой вселенной; и, стало бять, надо свергнуть узы капитализма; и в этом смысле писал в статье "Театр и современная драма": "Взпывчатый снаряд разорвется не прежде, чем человечество станет под одним трагическим знаменем"273. "Снаряд" - борьба с косностью всей вселенной; но чтобы вырасти до этой борьбы, надо свергнуть капитализм; в этом смысле и писал: "Фетишизм товарного производства еще... не рок"; но он - "личина рока"; необходимо ее сорвать, т. е. ликвидировать классы; для этого и необходима социальная революция; так мысль о социальной революции с этого времени - необходимая поправка к моим статьям, высказываемая под сурдинку (и ввиду цензуры, и потому, что я был далеко не твпрд в понимании механики социальной борьбы); но мысль о какой бы то ни было коммуне вне революции претила мне, будь то коммуна толстовская или коммуна художниковноваторов, и я с 1906 года люто травил "мистическихх анархистов" в их мысли о коммуне вне социального переворота; и потому-то я скоро потом обрушился на теории Вячеслава Иванова о подмене революции в жизни революцией на сцене; особенно мне претили неонароднические экивоки - у Блока, Чулкова, Иванова: "Когда дразнят нас многосмысленным лозунгом соединения с народом в художественном творчестве, нсм все кажется, что одинакшво хотят нас сделать утопистами и в области политики, и в области эстетической теории" ["Луг зеленый" - "Символизм и современное русское искусствг" 275]. Я был сам еще утопист в 1905 году; но я стал осознавать уже свои утопии недавнего прошлого; по отношению ж к меценаатам-капиталистам, обволакивавшим нас со всех
Страница 110 из 116 Следующая страница