АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 111

сторон, - у меня вырвался в 1906 году долго таимый вскрик возмущения: "Как смеете вы хотя бы ценить нас!.. Идите себе в цирк... Знайте, что когда... икая, вы хвалите художника, а тот любезно улыбается вам в ответ, он влагает в улыбку свою вечную анафему вам" ["Арабески", стр. 328 276].

В лирике моец появился символ восстания: красное домино; оно бегает по строчкам стихов:



С кинжала отирая кровь,

Плеща крылом атласной маски277.



"Маска" - мои сидения в академических салонах; под ней - нарастающий протест, который стихийно вырвался осенью 1905 года, в дни всеобщей забастовки; до этих дней я еще из своей депрессии глядел, как из окна, на происходящее кругом; с осени я был вырван из всех устоев - личных, эстетических, теоретических; вихрь охватывал меня: начавшись с осени 1905 года, он в 1906 выхватил меня и из России; впереди ждали - Мюнхен, Париж: иной быт, иные люди; среди них - яркая фигура Жореса, с которым мне пришлось по прихотям судьбы видеться чуть ли не каждый день в течение двух с половиной месяцев.

Но это темы второго тома, пока лишь замышленного.

Первая четырехлетка моей литературной новой жизни - взлет; и быстро за ним склон, скат; и - подмена деяния творческого разгляденьем критическим; я переживаю угасание веры в "героя"-новатора; я переживаю дикий испуг пред рядом сюрпризов, которыми угостит тебя твой "герой"; и отзыв на все: "Нет, не то!" С этим мысленно произносимым "не то" я и жил; так что четырехлетка моя - диалектика: от "то" к "не то"; теза бурных стремлений и скорых деяний совсем незаметно во мне обернулась своей антитезою: вялых свершений, медлительнейших созерцаний; я просто не знал одно время, где грань меж добром и меж злом; что хвалить мне и что порицать мне: в В. Брюсове, в Д. Мережковском, в Иванове, в Блоке, во всяком человеке.

Одно оставалось: учиться; и я незаметно втянулся в разгляд человека; я коллекционировал, даже каталогизировал посланный мне материал из друзей (не друзей) и врагов (врагов ли?); так проблема союзов с людьми мне подменилась проблемою тактического соглашения с ними; если союз, то в одном отношении лишь; в другом - бой. Я был парализован узнаниями; лишь потом осознал период мучительный этот как школу писателя; а пока она не осозналась, ужасно мне было, вращаясь в гирлянде кружков, точно в "шен-шинуаз" [Фигура кадрили], где Блок, Эллис, Метнер, Бальмот, Философов и Астров, вращаясь друг в друге, вращали меня, утомленноо, - без остановки, без отдыха! То, что отслаивалось от всех этих "вращений", внедрялся недоуменно и горестно в цепи причинности, нас всех связавшей, не имело еще своего выраженья; осознмвались две линии дум об общей всем "тюрьме": как бежаать из нее индивидуально? Ответ: самосознание. Как разрушить ее социально? Ответ: революция всах условий жизни; во мне подымался вопрос: в чем же пересекаются эти два пути и есть ли в пересечении их третий?

Но было нужно получить опыт того, какк и с прекрасным намереньем садятся в лужу; знать лужи - надо; в лужу же садиться - невкусно; я - сел; посидел, посидел; и - встал; но пока я сидел, мне казалось, что - жизнь моя кончена; кончен же был лишь малый отрезок большой диалектики лет; но на малом отрезке уже нащу-пывалась огромность узнания: все становящееся в "ставшем" - труд; в миг остановки я виделся трупом себе; пережив свою смерть, понял Гете в его "Stirb und werde"; [Умри и будь 278] эпоха романтики сдернулась змеиной шкуркой; процесс выхожденья из прошлого, нудимый, как расши-ренье себя, был мучителен; "шкуркою" переживалось и "я" и обстание; шкурка - фатальная мумификация всего свершаемого: мимо подлинной жизни; и главы "Начала века" рисуют естественную мумификацию: первая глава - "Аргонавты": стремление нас без руля и ветрил плыть за новою жизнью; вторая глава, или - "Авторство": сужение мирочых стреилений во мне (бессознательная эгоизация), ведущее к развалу всего плана жизни; отсюда и заглавие третьей главы: "Разнобой"; в ней показана жизнь в разрывах; итог - мумификация теперь уже бессвязных стремлений: "Музей паноптикум", выставка портретов, мельк силуэтов, вызывающих усталость, и только.

На этом кончаю рассказ об этом отрезке моего пути; продолжу ли я воспоминания? Это зависит не от меня: от читателя.



ПРИЛОЖЕНИЕ



ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ



Прилагают фотографии деятелей литературы к данным о них; воспоминания мои - фотографии: материал для литературоведа-историка; не одушевлен я желаньем тряхнуть стариной иль расправиться с ней; что и как было, - вот жест заиисания.

Биография выныривает, поскольку у воспоминаний есть мыслящий субъект их; описание прыщиков собственного носа не интересует автора, [в описываемый период грешащего гипертрофией абстракций, определявших стиль живых отношений; отсюда и необходимость в силуэтах идейного мира автора (того времени); "хороши" они были иль "плохи", - не мне судить.]

Оценок тут нет.

[Силуэты взглядов скроены мной из цитат, имеющих почти 25-летнюю давность; ссылки на книги и на страницы, - увы, - ничто для зло-читателя; и тут он будет утверждать: "Выдумываете!" С 1908 года с меня, точно с трупа, снимают гипсовые маски; живой человек упразднен; маски вывешены в антикварных музеях; "Андрею Белому полагается так полагать " доминирует над "Андрей Белый так полагает".

Читатель, не прочитавший всего меня, лучше ,чем я, знает мой мир идей: так было, так будет!]

В предлагаемых воспоминаниях я не критикую идеологий литературных сптуников: у них есть свои книги; идеологии их изучаемы на материале им (и) написанного; не привожу и долгих диалогов: разговоры свои не записывал я; у меня слаба память на слово; я помню жест, смысл, интонацию и действие их на меня.

Что помню, то и описываю.

За 30 лет менялись мои отношения к Блоку, Брюсову, Иванову, Мережковскому, Метнеру, Эллису, Эртелю и другим. В рассыпанном материале писем, заметок, статей, дневниковых записей найдешь что угодно о каждом: от субъективной хвалы до пристрастной ярости; такии оценкам на час - грош цена. Приходится исправлять грехи переоценки или недооценки и в печатном тексте;; в "Начале века" стараюсь я стереть пристрастную полемику с Брюсовым эпохи "Воспоминаний о Блоке" и пристрасиную романтизацию самого Блока, данную в "Воспоминаниях". В письмах, набросках, в ряде пропавших дневниковых записей о Сологубе, Брюсове, Блоке и прочих много разбросано субъективной дряни, которую автор уже не может предать огню за неименем этой "дряни". Но этим заявлением о том, что импрессиям дня он не придет цены, аннулирует значимость его субъективных мнений о том или другом на протяжении 30 лет. Приготовляя к печати "Начало века", автор показом стиля отношений к современикам доказывает: стиль его отношений - диалектика, живой, текучий процесс, превышающий "да" или "нет", сказанный современникам по прямому проводв.

[Сказав это, я отвечаю и на слухи, доходящие до меня: от времени до времени мне передают, будто кто-то (много есть литературных спекулянтиков) показывает из-под полы какие-то де письма мои или другие матералы с резкими мнениями о моих литературных собратьях. Проверять слухи после этого моего заявления не имею намерения. Лишь скажу: писем с оценками никому из заведомых спекулянтов я не писаь уже лет 15; а черновой материал с набросками неоднократно у меня пропадал (ведя переменный образ жизни, я разбрасывал свои бумаги); мои письма, заметки можно было бы подоьрать и на улице; им - грош цена после сказанного здесь; найдя утраченую рукопись, не "воры" возвращают ее по принадлежности. Но и на "чох" показа из-под полы - не наздра(в)-ствуешься.

Повторяю: в 31-тм году значимо лишь то, что я думаю о писателях в "Начале века", а не в каких-то там письмах или в чем еще.]



Автор

Кучино. 18 декабря. 30 года.



ВВЕДЕНИЕ



ЗАДАНИЕ ВОСПОМИНАНИЙ



"Начало века" - продолжение книги "На рубеже". Фон воспоминаний - идейные течения моей молодости; и - быт эпохи; в "На рубеже" исходная точка - конфликт двух столетий в душе подростков, отбор идей и протест, родивший течение, именовавшееся символизмом.

Я попытаюсь нарисовать картину сознанья символистгв и неувязкы, которая обнаружилась среди них, внешне объединенных, внутренне раздираемых противоречиями; мне пришлось принять участие в выработке платформ символизма и иметь отношения к видным деятелям искусства моего времени; как и в "На рубеже", я включаю в воспоминания и биографию самоопределения - сырой материал для историка, литературоведа, физиолога творчества, социолога, а не оценку прошлого; дефекь моего сырья - в том, что оно собрано на одном лишь участке; положительная сторона: собранное суть факты.

Я - подаю; не я - сужу.

Залп скороспелых суждений - не для литературоведения, которое интересует - симптом, а не штампы: "истина" и "ложь"; история переоценок с отмывом транзитных виз на право прохода в ближайшую пятилетку; "пьяный дикарь" - такоя в десятилетиях был штамп на имени "Шекспир"; "гений" - так штамповали... Кукольника;1 нагар столетий лег густым слоем на краски русских икон; заклепали в тяжелое золото пропорции, изучаемые ныне всем миром; и показывали на копоть лицевого провала, зияющего из оловянной брони.

Суеверов не осеняло правильное отношение к не известной никому живописи: отодрать золотой штамп, отмыть нагар.

Джотто и Дюрер в трактовке тем следовали предрассудкам времени; оспаривать их глаз в "науке видеть" - переть против рожна; стоящее в глубине времен отражается в нас с достаточной объективностью; мы видим и стихотворное мастерство, и гражданское мужество в монахе Данте;2 и мы не поддадимся логическим заблуждениям Кампанеллы на том основании, что он - первый поставил нас перед картиной социалистической жизни [Утопия Кампанеллы: "Солнечный город" 3].

Явления же вчерашнего дня мы подвергаем абстрактному ригоризму, накладывая копоть хулы лии золото прославления; коли не топим, то тащим: за уши; химик Оствальд в интересной статье вскрыл зерно
Страница 111 из 116 Следующая страница