АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 12

зни я гулял с ним; кубы домов лепились ночными тенями; взревала метель; двороик в бараньем тулупе отряхивался в приворотне; фонарь вытягивал из-под ног наши тени; я, бывало, - показываю на тени:

- "Они - двойники".

- "Ченные контуры?" - усмехается Эллис; несемся в глухую ночь: безвесо, легкр; Эллис в ухо нашептывает свои сказки-фантазии:

- "Рассказ напишу про беднягу, у которого в голове кавардак; он, понимаешь ли, сунет нос в книгу, а книжные строки расстраиваются".

- "Как?"

- "Буквы считывает; уткнется в страницу: и все -

расползается; строчки червями ползут на руку; ползут клопами в кресло; они - кусаются; в книге - белое место; вдруг "ща", скорпиоником, переползает по томику".

- "Фу, гадость какая!"

- "Игигиги!" - он зиаксется смехом.

И продолжает, фантазией побивая фантазию:

- "Раз стоял желтый туман над Москвой; и метались, тоскуя, в нем люди... Когда ж разорвался туман над Арбатом, в разрыве над крышею дома из неба - бычиная морда; как замычит, - мир разрушится".

Он укреплял во мне миф обо мне: будто я потерял свою тень; и она-де контуром бродит где-то; раз ночью я бегал по улицам; Эллис явился ко мне: не застав, меня ждал; мать спала уже; вдруг ему показалось: в комнате - кто-то; обертывается и видит-де: черный контур. Бросился через переднюю, к выходу, позабыв закрыть дверь.

Сколько раз пробегал я гостиничный коридор; с тоскою врывался в снимаемый Эллисом номер; зачтав его спящим, бывало, усаживался на краю тюфяка; будил и жаловался: на свои обстоятельства; Эллис, зевая, садился; и, подпухая несвежим лицом, растравлял тоску:

- "Здесь" - быт; "там" - мечта; быт - падаль; нет, нни-каких утешений!"

Бывало, валится в подушку зеленою лысинкой; часа через два, выерзнув голыми ногами из одеяла, топочет, натягивая штанину; зима; темно; он - показывает на фонарь: за окнм; одевается; тащит в кино: к передрогам мплькающих образов; он изучал ктно, чтобы изображать эти сцены; кино - пропаганда, что жизнь - тень теней; и что мы - изъятия, контуры - в шляпах и в шубах по тумбам стучим крючковатыми палками; думают, будто - есмы; нас-де - нет!

Эллис-пропагандист с блеском распылял образы жизни; ходил - к рабочим, в "Эстетику", к капиталисту Щукину, к судье Астрову, к социал-демократке К. Б. Роен-берг, к анархистам, к мадам Кистяковской: проповедовал Бодлера и Данте.

А то тащил к Астрову: деятели судебного мира сидели по стенкам с супругами, чтобы выслушивать проповедь

Эллиса; с 1906 года я бросил ходить в это гиблое место; а Эллис - таскался, рассказывая мне:

- "Понимаешь, - седой человек, лысый; докладывает, как студент на экзамене, мне: Брюсов ближе-де ему таких-то писателей; а Роденбах нам-де нужней Златовратско-го105. А? Понимаешь? Моя пропаганда!.. Седой человек, почтенный, - читает "Шаронь"...106 Игиги!"

И, вогнав свою шею в спину, рыдает, бывало, икающим смехом: в мухрысчатом сюртучке с проатласепными рукавами.

Мне - жуткь: в великолепных, припадочных пародиях, подвинчивая себя музыкой, изображал он что угодно; мать, бывало, садилась играть ему кинематографический вальс; он изображал, как бы протанцевали вальс - меньшевик, эсер, юнкер, еврей, армянин, правовед, Брюсов, Батюшков, князь Трубецкой, передавая движением дрожанье экранм кино; и до Чаплина, Чарли, явил собою - Чаплина, Чарли; импровизации переходили в дичайшую пляску: вертелся, как дервиш.

Раз собрались у меня: Шпет, Балтрушайтис, художник Феофилактов,Л икиардопуло; отодвинули стол, усадили мать за рояль; Эллис - ринулся в верч; не прошлг трех минут - как уже завертелись: и Шпет, и Ю. К. Балтрушайтис (с угрюмыми лицами); братья Астровы стали возить "вертуна" по знакомым; знакомые же - приглашали на Эллиса; так: однажды был съезд естествоиспытателей; группу ученых с научного заседания приволокли в частный дом: показать Эллиса; не прошло получаса, - завертелись профессора, подкидывая ноги, тряся сединами.

Отправились с Элличом раз в летний сад; сели около сцены; грянула музыка: явился негр; увидев его, Эллис - прыгнул на сцену (не успели схватить за фалды); отстранив негра, пустился за негра по сцене выплясывать: под звуки барабана; публика недоумевала; вдруг пришла она в восторженный раж; сняли с эстрады: подкидывали на воздух; на другой день - Эллису посыпались письма: "Дорогой Лев Львович, правда ли, что вы, литератор, плясали в шантане..." Или: "Как не стыдно..." Или: "Левушка - остановитесь!" Урезонивали "семью семь" нянек.

Вся его жизнь в это время - какое-то сплошнео радение: смесь из рыданий и хохотов; действовал, заражал, вредил; узнав, что одна барышня хочет идти в монастырь, - зачачтил к ней, доказывая: жизнь - ужас; в монастыре - спасение: таки упек!

Безо всякого основания в уме повенчал своего друга с барышней, к которой сам был неравнодушен; у нее явился настоящий жених; Эллис кидался на него: как смеет-де он отнимать у друга сужееную; и все это - наперекор: другу, барышне, жениху!

Бывало, - взрыв гнева:

- "Ну и дела... Подать Эллиса!"

Отовсюду кидаются в "Дон"; комната - пуста; след - простыл; Эллис где-то за чертлй досягаемости; оттуда зажаривает пудовыми письмами, в которых рвет с нами; руки сжимаются в кулаки; достать - невозможно.

Так и открывали убежище это - у Рубановича, Сени; родители Рубановича, как и многие, души не чаяли в "Леве"; там прятался он: его мыли, кормили, причесывали; он, зажив припеваючи, - письма строчил; отжохнувши, со всеми порвав, являлся: мириться до... следующего скандала, под шумок созревавшего и тушимого - с величайшим усилием; в экстреннчх случаях вызывалися братья Астровы: .П И. или Н. И.; нажимались педали, чтобы разобрать путаницу как "музейскую", в которую чудак впутал минтстра Кассо, профессора Цветаева, прокуратуру, Муромцева, Астровых, прессу, "Весы", "Скорпион", всех нас; инцидент вскрыл вонь тогдашней прессы; его коснусь ниже;107 не хвалю чудака: тоже хорош! Но следовало бы его венчать лаврами за "вор", над ним грянувшее: во всерусском масштабе; делали вид, что - "вор": "Весам" досадить; полтора года длилось поганое обвинение, едва снятое усилиями нас, Астровых, Муромцева; прокуратура покончила с "делом", которого не было, отказываясь обвинять; в либеральных редакциях - шепот стоял:

- "Вырезал страницы из книг в Румянцевской библиотеке".

В шесть утра он являлся в убогую комнату, выпустив где-нибудь фейерверк слов, чтоб строчить перевод: в два часа - десять стихотворений откатано, к ужасу нашему: что делать с ними? Отдав блевк таланта салонам, садился работать, как выкачанный, к восьми утра - валился в пострль; все же было бельишко: какая-нибудь дама-нянька. Спал, выставив бородку из драного одеялишки.

Пробуд - тот же: кто-нидудь, в пальто, в шляпе, в калошах, садился, войдя, на постель: пинал не желающий проявить жизнь труп: лицо "трупа" - в морщинах; опухи глазных мешков; трясясь, "труп" протирал глаза кулаками, приподымался из гроба, вникая в то, что ему говорилось.

- "Лев Львович, - бубнил сидящий в ногах Сергей Бобров, - Тристан Корбьер пишет..."

Или:

- "Левушка, - доказывал сидящий в ногах Николай Иванович Астров, - вы должны извиниться".

Или:

- "Вы меня не знаете, а язнаю вас", - доказывает, бывало, неизвестная личность, отдавливая полуспящему ноги.

Эллис, прижав подбородок к коленям, придя в себя, тряв из постели пальцами, часов до пяти; вокруг постели - нарастала группа; пускала дым; не постель - каша: фуражка, носок, пепел, галстук, манжетка, босая нога; тут и рабочий, и "аргонавт", и сноб, свидетельствующий уваженье сотруднику журнала "Весы", и неизвестный, подобный юноше, утиснувшему "золотые часы". Эллис же в драной сорочке, горбя широкие плечи, тряс пальцем, кропя всех слюною: Бодлер, Роденбах, Брюгге!108 Не оторвешься: "Бакунин"!

Поехало: до шести утра!

Спохватившись, что где-нибудь его ждут, он выпрыгивал из одеяла: схватив губку, морщась от ужаса перед холодной водой, растирал ей нос, не трогая глаз, лысины, щек; напяливался закапанный соком дюшесов сюртучок с неоторванной обормоткой, с гвоздикой в петлице; схватывались пятилетние манжеты; ни чая, ни хлеба. С постели - на улицу: в "Весы"; а то - расхлебывать какой-нибудь инцидент.

Где-то застрянет, чтобы оттуда уже - ко мне, к Метнеру, к Христофоровой, к мадам Конюс, к Кларе Борисовне Розенберг: где не бывал!

Увидев прекрасно сервированный стол с вазой дюшесов, испытывал колики голода; мысль, что есть "проблема питания", озаряла его предд вазой с дюшесами; с жадностью бросался и пожирал, напоминая захудалого пса; голодный Эллис, не бравший сутками ничего в рот, набивал желудок дня на два дюшесами: ваза пустела, к ужасу хозяек; у Эллиса открывалось... желудочное расстройство.

Эллис, заливаясь словами о Данте и соком дюшеса, которого половину откусывал, - картина десятилетия; пожиратель дюшесов, а не вырезыватель книжных страниц, - монстр того времени; желудочный кризис наступал тут же, за Данте; новый ужас хозяек: Эллис бросался надолго страдать в не столь удаленное место, откуда являлся с зеленым, сведенным лицом; надо бы судить Эллиса - за корзины дюшесов, похищенных у гостей К. П. Христофоровой; тайна дюшесов: только ими питался он; не успокаивался, пока оставался последний дюшес; тут же и тайна желудочного незомогания, открытая В. О. Нилендером; Нилендер урегулировал питание Эллиса отнятием у него гонорарика и покупкой на него абонемента на обеды в трактире с машиной, ревущей "Сон негра"; с тех пор Эллис стал полнеть и белеть (до этого ходил зеленый); машина бацала бубнами; желудок же - поправлялся.

Появлеоие В. О. Нилендера в "Дону" - революция быта жизни; Нилендер заставил Эллиса мыться; завел гребенку ему, урегулировал финансы; Эллис приходил в умиление:

- "Владимир Оттоныч - обмыл, напоил, накормил!" Тем не менее шли пререкания: из-за "орфических гимнов", которые изучал Ниленддер109, разложив в смежной комнатке огромные греческие словари; являлся
Страница 12 из 116 Следующая страница