АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 16

шегося в 1891 году.

Мать и сестра едва Мишеньку отходили от туберкулеза.

Где же "сиамское чудище"?

Вспоминая проход звезды Миши сквозь "аргонавти-ческий" зодиак, меня охватывает испуг, что в недрах квартирок скопляются бациллы болезней, перед которыми холера - ничто, что бациллоразноситеи пьют чай с баранками, с мамашей, с сестрицей и с Пиритишей, прислугою; кругом - падают люди в страшных конвульиях.

Не пьет, не курит, не кутит: примерный брат, примерный сын, примерный друг, примерный собеседник!

Условимся: М. А. Эртель обладал богатыми данными; зло не жило в этой "агнчьей" душе; силуэт же его в венке силуэтов необходим, чтоб в иных местах книги автор не мымкал бы:

- "Мм... мм..."

- "Что с вами, товарищ писатель?"

- "Мм... Пропуск... Эртель..."

Да не подумает читатель, что мы с ним ограбили банкирскую контору Юнкера;129 мы изолирровали "болезнь" Эртеля; "больной", не питая бацилл, оставил вредные замашки, возвратив своей лжи ею утраченное благодушие; исчез лишь... "великий лгун"130 и рой мироносиц,е го таскавших.

Эртель опять силуэт из книги: "Мои друзья"; Дюа-мель, Джером Джером - книгу бы написали.

Эртелей знали: сестра Миши чуть не стала женой Л.; другая сестра стала женой другого Л.; Л. - всемоскоское семейство; старушка в чепце, Софья Андреевна, - танеев-ский друг; Мишеньку вижу при В. И. Танееве; [См.: "На рубеже двух столетий" (силуэт Танеева)] В. И., фурьерист, с бородой Грозного, клал руку на голову Мише:

- "Что, Мишенька?"

- "Гыы, Владимий Иваныч", - картавил Миша.

- "Все лжется?"

- "Гыы-ыы..." - гырчал Миша.

Владимир Иванович нюхает розу, бывало, и объясняет плачущим голосом, кланяясь в ноги себе:

- "Прекрасный юноша: болен семейной болезнью".

Суровейший критик Боборыкиных, Ковалевских и Муромцевых открыл ворота Демьянова, своего имения, семейству Эртелей, разрешив Мише его грешок: за благодушие и за начитанность; - угрюмому фурьеристу мил Миша: Боборыкины, Ковалевские, Янжулы - не высоко залетели; чудаки - лучше их.

Эртели мне в памяти сплетены с Танеевым; поздней зажили они в Обухове - домок в домок: в районе Мертвого, гже дворянство вырождалося с быстротою падающего болида, где доктор Михаил Васильевич Попов в церкви Власия хаживал вместе с просвирней с тарелочкой, где доживала моя бабушка, где Ф. И. Маслов сплотил старых дев и холостяков, где доедались остатки богатств Гончаровыми, где ребенком за ручку водили Павлушу Батюшкова. В Сивцевом Вражке слеп Егор Иванович Гервен, которому Танеев, отец старика В. П., слал каждодневно обед; дчь его, София Егоровна, давала уроки словесности Шуре Егоровой, моей матери. Тут видел я гроб Григория Аве-товича Джаншиева, обитавшего в Сивцевом, в квартире присяжного поверенного Столповского; меня здесь водили к кукушке старушки Серафимы Андреевны (к часам с "кукушкой"); Серафима Андреевна рассказывала о кистах, ранах, опухолях.

Тут вздулась на Мише его пожиравшая опухоль.

Эртели - воспоминания детства о лете в Демьянове, о рое "танеевят" в сарафанах и в красных рубахах, с поддевками на плечах, в картузах на затылке, с подсолнечным диском в руке, с разговором о рези в желудке - в нос барину, Феоктистову, и даже: в нос... государственному контполеру, Островсеому, гостящему у Феоктистовых; аромат ананасной теплицы, сапог, терпких конюшен, кумачовых рубах! Среди молодежи - гимназист, поливановец, Миша; в красной рубахе.

- "Здо-г-о, брат", - он картавил, грудь - впалая; силенок - нет.

Володя Танеев - подкову согнет; промозолила руки Лилиша, подтягивая шлею; Бармин, Миша, иль Ваня Бу-ланин свистнут - слышно в Клину; мускулисты, горазды; а Мишенька - лягушонок; не передуться ему до "вола", мужика, здесь выращиваемого в сене конюшен системой Жан-Жака Руссо заодно с ананааом и персиком. Миша выглядит пугалом, которого не боится и галка; не толщ ебараньей кости; овечьи глаза; врет вместе с прочими: где-то он десять подков согнул.

- "Миша, - плачет Танеева, Сашенька, - как не надоест: что ни слово, то ложь".

- "Да я, гы-ы-ы, Сасенька!" Весело - всем; всего более - Мише.

Его тем нежнее ласкают, чем больше он врет.

Вдруг Эртели пропали; прошло лет двенадцать: в 1901 году - звонок, в дверях - шарик от головки берцовой кости, оттянуты щеки, грудашка, прилиз нафталинных волос (чтоб мшль не ела); усишки как сгрызаны; жидкая горе-бородка, очки; перекатывались, и выглядывая и уныривая, карие малые глазки131.

- "Миша, - вы ли?"

- "Я - гы-ыы-ы... Аександья Дмитгиевна". Всплыли Эртели!

Мишенька, оставленный при Герье, прекратил ученую деятельность, когда открылась чахотка; семейство, спасая Мишу, уехало под Сергиев Посад; в уединении больной оправился, ведя жизнь аскета; глотал библиотеки, изучал языки, историю культур и религий; руками и ногами писал диссертацию - труд, о котором он говорил, что в нем он соединит методологию с философией культуры, с историей наук и осветит по-новому историю культов; выходило: надо соединить Гиббона, Уэвеля, Тьера, Карьера, Жореса и Моммсена с Дейссеном, Фразером, Роде, чтоб получить представление о гигантище; в крутое тесто пыжился Мишенька всыпать и экономику, и Маркса, и естествознание; он прибавлял при упоминании о своем т"руде":

- "Мы юди науки".

Том первый - наппсанн; второй - еще пишется; чудесное возвращение больного ученого к жизни - свершилось; теперь ищет связи он с новыми веяньями (две трети рассказа - мне в нос):

- "Не как пыйкий художник, Боинька, а как чеаэк, тьезво гьяжу я на могодые искания".

Подавалось это с умом, с жаром, с весом, с цитатами (Моммсен, Маркс, Куно Фишер, Кант, Конт).

- "Мы юди наюки".

Я думал, вот человек, овладевший историей и доисторией. Подавал руками такие трамплины для наших прыжков в царство будущего; вид же скромного труженика.

Не человек, а клад!

Эртель же, угадавши утопию, во мне жившую, мне ее подал под формой себя; отца очаровал эрудицией; мать пленил памятью о незабвенном Демьянове; веяло чем-то уютным, как... старое кресло, как чепчик с оборками, как часовая кукушка, как шамканье Серафимы Андреевны Лебедевой: об опухолях; понесло в нос - чехлом, нафталином, пыльцою и липовым чаем; каждому давалось право по-своему судить о нем; мне видеть в чехле стилизованную личину; матери подавались Танеевы; отцу - наука.

- "Мы с вами, Ниаай Васильич, тьезво смотьим на увьечения Боиньки".

Отцу это нравилось. Мишенька Эртель частил, предлагая изюминки:

- "Это надо понимать в пьескости тьянсфинитных чисей".

Отец - сиял: историк, а - трансфинитные числа!

Первое явление Эртеля - триумф Эртеля; он хшдил: освещать нас; и была уютность в призире, сперва безобидном: маленький недостаток, без которого выглядел бы бесплотным духом; а тут попахивало: псиной, чепцом Софьи Андреевны, нафталином сестры Маруси.

Эртели же!

И привир ктировался, как... деяние Моммсена, однажды притащившего с рынка им стибренный в рассеянности цветочный горшок: не вор же Моммсен!



ВЕЛИКИЙ ЛГУН



Скоро арбатский, пречистенский, поварской и хамов-нический районы вспахал своим ртом, точно червь, Миша Эртель, в десятках квартир оставляя уверенность: здесь-то и высказал он существо своей тысячегранной позиции; у Масловых был холостяк, их потом обманувши женитьбой; в Демьянове он укреплял биологию В. И. Танееву и К. А. Тимирязеву: парень-рубаха, с "го-го" да "га-га"; мне дае он намекал: я - "струяя теургии"; поддакивал он Бобо-рыкину: против Астрова; поддакивал Астрову: против П. Д. Боборыкина.

Втер нам всем веру в себя: добр, умен, чуток! Производил чудеса, поднимаяся точно на двенадцать друг на друга поставленных стульев и выглядя выше жираффы, но сохраняя вид... серенькой блошки; и став "аргонавтом", братаяся с Эллисом, В. В. Владиминовым, Христофоровой, мной; с П. Н. Батюшковым он лобызался взасос.

Мы - трамплин, от которого он совершил свой скачок: к Сен-Жермену.

Был горазд и находчив: и ввертываться, и вывертываться, выпекая весьма интересные "штуки" из сотен прочитанных книг, в них всыпая заглавия собственного изобретения: на подмогу себе владея французским, немецким, английским, чуть-чуть итальянским, владел-де санскритом, которым никто не владел; и на этих на всех языках он выдумывал литературы; с глазу на глаз филологу цитировал математиков, математикам - филологов, никогда не существовавших.

Чуткость сделал подножием лжи.

Не зная имени Блока, он после прочтения стихов Блока восклиикнул в 1901 году:

- "Вот первый поэт!"

Мотивировал так, что увидел Белинского в нем: восрриимчивостью - покорял (что ж - актив!); не имея сведений о теософии, но выуживая их у Батюшкова, на ходу подчитал и Ледбитера; поразил Батюшкова Ведантой и Самкьей [Философские системы Индии], с которыми был знаком: по Максу Мюллеру, и Вейшешикой [То же], с которой не был знаком; 132 объясняя Ведантой Безант, он ошарашивал Батюшкова, воспринимавшего Веданту: по Безант; так сразу он взял тон учителя.

Эртель и Батюшков спарились; Эртель поревывал о величии души Батюшкова; Батюшков выпускал носом пары, заикаясь о том, что Михаил Александрович человек загадочный, принявший вид привирателя-добряка как подвиг юродства; бедному Батюшкову принадлежит почин пустить ракету о "посвященном"; "аргонавты" ее всиретили хохотом; ракетная палка ушибла мозги каких-то старух, которые намотали на спицы: есть-де некий Эртель; но он - "скрывается".

Будет деень, и покрывало Изиды спадет с его лика!

Эртель втирал в души Индию как истгрик древних культур, читавший и Дейссена; пленил он Бальмонта, взяв тон превосходства над ним; Батбшкова перевертывал он - так и эдак, эдак и тск: с объятиями, с потрясением рук, поглаживанием по плечу и с лобзаньем взасос: "Дорогой Павел Николаич - гыы-ы-ы". "Дорогой Павел Николаич - гы-ы" выпускал килограммы пара; и взвизгивал:

- "Миша... - как свистком в потолок, с оскалом до ушей; пауза, п
Страница 16 из 116 Следующая страница